Муж как-то очень-очень хотел собаку. Упрашивал, чтобы я согласилась. Мне собаки нравятся, но это ответственность, поэтому я долго думала. В итоге согласилась, но поставила условия: собака должна быть не сильно маленькой, чтобы дела делала уже на улице; не брахицефал (у меня тревожный и чуткий сон, а они храпят); с хозяевами квартиры договаривается муж (снимаем); на улице за собакой будем убирать. Муж радостный согласился со всем, сказал, что всё уладил, и через неделю пришёл домой с собакой.

Что я получила: пёс — храпящий шарпей с опущением век; муж в свои прогулки категорически отказывался за ним убирать, мол, его тошнит и вообще ему стрёмно, никто больше не убирает, и он не будет; соседи пожаловались хозяевам квартиры на вой, они нагрянули вечером без предупреждения и спросили, какого хрена мы без разрешения завели собаку, дали нам на выезд или "избавление" от пса неделю. Естественно, не желая искать новое жильё, муж вернул пса в питомник. Поругались из-за его вранья, но потом вроде бы я отошла, помирились, история забылась.

Недавно муж подходит ко мне и говорит, что хочет ребёнка и готов выполнять все мои условия. Я напомнила ему про собаку, и мы снова поругались, он утверждал, что это другое, а я говорила, что это то же самое, только обратно не засунешь. К компромиссу не пришли, разводимся. Причину ни от кого не скрывала, но все думают, что мне стоило уступить и родить, ведь ребёнок научил бы его ответственности. А я считаю, что не дети учат нас, а наоборот. Да и цена такого обучения, мягко скажем, во всех смыслах высоковата.

Как я был женоненавистником (и почему это чушь)

Я всегда говорил, что женщины — зло. Нет, не просто говорил — доказывал! Спорил с друзьями, писал едкие посты в интернете, даже пару раз попадал в глупые перепалки с незнакомками в кафе. "Я свободен! Никто не пилит, не требует внимания, не строит глазки ради выгоды! " — убеждал я всех.

Развелся я три года назад. Жена ушла к другому, оставив мне только диван, кофеварку и пустую квартиру, которая внезапно показалась вдвое больше, чем раньше. Первые месяцы я убеждал себя, что мне так лучше. Никто не мешает, не капает на мозги. Могу в трусах смотреть фильмы до утра, могу завтракать в обед, могу не слушать жалобы о подружках и работе.

Но однажды я поймал себя на том, что сижу в кафе… и слушаю, как незнакомая пара рядом спорит. Мужчина что-то бубнит, женщина закатывает глаза. И я поймал себя на мысли: "Боже, как же я скучаю по этому".

Я скучал по тому, как она подкладывала мне лишний кусок пиццы, зная, что я откажусь, но потом съем. Скучал по тому, как она ворчала, когда я оставлял грязную тарелку в раковине, а через минуту смеялась, потому что "ладно уж, я всё равно уберу".

И вот тогда я понял.

Я не женоненавистник. Я просто испугался признать, что меня предали. Проще было сказать, что все женщины одинаковые, чем признаться, что меня просто не выбрали.

Теперь я никого не ненавижу. Я просто жду ту, которая выберет меня.

В учительской одной средней питерской школы шла горячая дискуссия. Спорили, со всем жаром юности, две молодые учительницы.

— А я верю в приметы!!! — кричала молодая учительница биологии, — Вот когда я в институт поступала, мне дорогу черная кошка перебежала... и я...

— Ерунда! — кричала юная химичка,

Наталья Бонк — по её учебникам чуть ли не весь СССР учил английский язык. Многие даже не задумывались, что учебник написан женщиной, и говорили: "занимаюсь по Бонку".

Наталья Кроль (Бонк — фамилия по мужу) родилась в Москве. Её отец сначала руководил заводом лакокрасочных материалов в Дорогомилово, потом был старшим инженером Первого главного управления

Когда родители строили наш дом, мне было четыре года, но я хорошо помню это время. Никто не сидит без дела, все работают, все чем-то заняты, потому что все понимали — мы строим место, в котором проведем оставшуюся жизнь. Из-за того, что вокруг было много людей, само место, сам двор и дом казались наполненными жизнью. Был такой момент, когда стройка почти полностью закончилась, отец попросил, чтобы я оставил след своей руки на стене дома. Я приложил руку и на стене навсегда остался отпечаток моей пятерни. Я рос в этом доме, здесь мои родители провели старость, я часто сюда возвращался даже, когда вырос и переехал в другой город. Но с каждым годом и с каждым моим приездом что-то менялось: седели волосы на головах моих родителей, кое-где проседал фундамент, никто не ухаживал за садом и много деревьев погибло. Сейчас я почти не приезжаю туда, разве что раз в году, чтобы убраться во дворе. Родителей уже нет, дом никому не нужен, да я и не стал бы его продавать. А от нашей прошлой жизни осталось только одно: отпечаток руки четырехлетнего ребенка на стене покосившегося дома. Как все быстро утекает.