Не раз писал на этом сайте, но пришлось зарегистрироваться повторно под "левым" аккаунтом, по которому не буду писать, скорее всего, уже никогда, т. к. по прошлым постам меня можно легко вычислить.

Сделано это было по просьбе моей бабушки, которая и рассказала мне эту историю, потребовав, чтобы я соблюдал полную конспирацию. ИМХО, за давностью лет это излишне, но человек, запуганный сталинскими репрессиями, имеет право это потребовать. С моей бабушкой мы имели большой торг относительно сроков разглашения — она требовала 100 лет, но я сторговался до 80, уповая на то, что могу и сам не дожить до нужной даты. Точная дата мне неизвестна, забыл уточнить, а сейчас уже и спросить не у кого... Будем считать, что раз репрессии начались в 1937-м, то 80 лет уже прошло.

Итак, далее от имени бабушки:

Была я поздним и единственным ребёнком, почему — спросить не догадалась, и к моим 17 годам родители были уже довольно старыми людьми. Жили мы в трехкомнатной коммуналке вместе с дядей Петей — моряком и Линой, крикливой хабалкой, у которой была дочка, моя ровесница. Но мы с ней не дружили, гуляли в разных компаниях, да и я уже училась в ФЗО и тянулась к людям постарше. В нашей компании я была самой младшей. Меня так и звали — Младшенькая. Относились покровительственно, не давали в обиду на учёбе и на работе с 16 лет. После работы и учебы вместе ходили купаться, гулять и на танцы.

Там-то со мной и познакомился парень. Был он какой-то слишком серьезный, не разговорчивый, улыбался наиграно и одет был не по возрасту, как-то слишком солидно. Про себя ничего не рассказывал, пару раз проводил до дома и один раз пытался поцеловать возле двери квартиры. Мне он совершенно не нравился. Была я девчонка шебутная, без царя в голове, а он какой-то бука, как 40-летний, хотя не было ему и тридцати.

Так бы и вышла я замуж, как и все мои подружки, за какого-нибудь штукатура или грузчика из порта, но дальше была вот такая история.

Отец мой был уже совсем старый, но еще работал на почте. Он еще в царские времена переехал сюда из Белоруссии и был почтмейстером. Пережил мировую войну, гражданскую, зеленых, белых, красных, грабежи и погромы. В разгаре этого хаоса родилась я, и родители решили уже никуда не переезжать, хотя из своего большого дома нас "попросили" и дали комнату в коммуналке. (Этот дом я ещё помню — снесли на закате советской власти. Долгое время там был пустырь, а теперь - торговый центр.) Как-то раз отец на работе что-то буркнул про Сталина, и в тот же день за ним пришли, прямо на работу. Больше мы отца не видели и ничего о нем не знали. Но было это в 1935-м и никаких последствий для нас не было. Соседке Лине мы сказали, что отец уехал к родне в Белоруссию, чтобы никаких разговоров у соседей во дворе не было — сплетня Алина была страшная. Дядя Петя пропадал неделями, все ходил мотористом в разные порты и отсутствие отца заметил, наверное, через полгода, но и его наше объяснение про Белоруссию устроило.

Мой молчаливый ухажер с танцев, провожая меня в очередной раз, тоже спросил про отца. Я и ему соврала про Белоруссию. Тогда он спросил, в какой город, а я ни одного города и не знала, пыталась что-то придумать, но только запуталась. Что было потом — я и не помню, несколько месяцев его не встречала, хотя на танцы в припортовый клуб ходили с девчонками постоянно.

Вечером иду я с учебы, как вдруг кто-то хватает меня за локоть и тащит в подворотню, зажав рот ладонью! Можно было и не закрывать рот — я так испугалась, что и пикнуть бы не смогла. Смотрю, а это он — обожатель с танцев. Спросил, не буду ли я кричать? Я кивнула и он меня отпустил. Сказал, что есть очень серьезный разговор, а я дурочка была, подумала, что он свататься хочет, и сказала, что он мне совсем не нравится и замуж за него я не пойду. Он усмехнулся и сказал, что давно это понял, да и не смог бы на мне жениться из-за моего отца... А тут еще новая напасть, похлеще прежней — он кивнул на портфель. Я только тогда обратила внимание на портфель в его руке — в те времена с портфелями ходили важные начальники, директора и бухгалтера, а тут молодой парень и с портфелем.

Взял он меня за руку и повел к черному ходу одного из домов. Наверное, он заранее все продумал, т. к. там горела лампочка (в советские времена лампочки в подъездах постоянно воровали, а уж в довоенные времена лампочка на лестничной площадке черного хода — это как Мерседес у чукчи-оленевода)а стекло окна заклеено газетой. Молча достал из портфеля листок бумаги и велел читать молча. Я сразу обратила внимание на то, что сверху, в углу, стоял фиолетовый штамп и внизу тоже были какие-то печати и подписи другим почерком и чернилами, но была в таком волнении, что не могла собраться с мыслями. Тут мой молчаливый собеседник спохватился, выхватил листок у меня из рук и загнул верхнюю и нижнюю часть листа, оставив только текст по центру. Его-то я и начала читать. А там — что мы с моей мамой хотим отравить тов. Сталина и тов. Калинина яблочным пирогом с мышьяком и на 7 ноября готовимся отправить его в Москву почтой через папу, работника почты.

Прочитала я это несколько раз и сказала, что это неправда, что никого мы травить не хотим и папа на почте уже не работает, он сейчас в Белоруссии, что это какая-то ошибка. На это мне мой таинственный собеседник ответил, что это письмо, судя по всему, написала моя соседка, чтобы занять нашу комнату после ареста, и про моего папу он тоже все знает, что папа мой сейчас в такой Белоруссии, что оттуда он уже никогда ничего и никому не отправит. От этих слов мне стало так жутко-жутко, лишь сейчас я повнимательнее начала смотреть на него и мне вообще ничего стало непонятно: кто он, почему мы здесь, зачем?

Выждав паузу, наверное, чтобы я успокоилась, он положил на подоконник лист бумаги из портфеля, чернильницу и перо и велел писать про Лину и ее дочку, что они хотят отравить тов. Сталина и тов. Калинина яблочным пирогом с мышьяком и отправить его по почте в Москву. Сверяясь с тем листом, он говорил, где делать переносы строк, писать крупнее, и даже заставил меня сделать несколько ошибок, как на доносе, хотя я была в ФЗО хорошистка, много читала газет и писала грамотно. Испортив несколько листов, я смогла написать, как надо. Тогда он достал еще один лист, на котором уже стояли штампы, подписи и печати и попросил переписать туда уже буква в букву посередине этот текст еще раз, опять сверился, убрал листок в портфель и остальные листы смял и поджег на полу, прикурив от них. Когда пепел и сигарета потухли окончательно, он их растоптал, оборвал с окна газету и выкрутил лампочку. Я боялась, что он ко мне будет лезть с поцелуями, но он лишь подвел меня к выходу и сказал: "Ты не сможешь удержать эмоции, поэтому домой не иди, а зайди к маме на работу — она еще там, и скажи, что ночевать будешь у подружек в общежитии. Туда и иди, дома до завтрашнего вечера не появляйся".

Я развернулась и пошла в сторону порта, прочь от дома. Пройдя пару шагов, я услышала его оклик и обернулась. Из темноты дверного проема черного хода я услышала фразу: "Я не смог подарить тебе сердце. Зато подарил жизнь! "

Больше я его никогда не видела.

Следующим вечером, вернувшись домой с занятий в ФЗО, я застала дома только встревоженную мать, которая сказала, что вчера вечером приехал "воронок" и арестовали Лину с дочкой.

Потом мы переехали в N-ск, там я через год вышла замуж за офицера-артиллериста, но это уже другая история, как у всех: роды, еще роды, война, похоронка из-под Ленинграда...

Вот так.

Везу родню домой, после долгого застолья. Телепаться километров двести. Сзади громогласно всхрапывает, спит дядя Миша, полковник. На пассажирском баба Галя, его мама, тоже сладенько посапывает. Дорога пустынная, вдоль полей и лугов, мне покойно, уютно. И тут килотонный рявк:

– НЕ СПАТЬ!

Меня прошибает адреналином, я вцепляюсь

День ВДВ, вечер. На набережной отдельные кучки в тельняшках довольно громко празднуют, причем одна такая группа празднует достаточно назойливо и явно ищет повода "постоять" за Родину и навалять супротивнику. Сначала пытались разобраться между собой, но тут под руку очень удачно подвернулся парнишка фриковатого вида: яркая молодежная одежда, независимый взгляд. Толпа быстро его окружает, обычные разводящие вопросы — "а что это у тебя, а как, чего, зачем?.. "Наконец, задают главный вопрос: "Ты знаешь какой сегодня день? "И это было их главной ошибкой! Парень не задумываясь громким голосом лупит как из пулемета: "Сегодня 84-я годовщина Воздушно-Десантных Войск, берущих отсчет от первого десантирования 12 десантников на учениях под Воронежом. Первый командующий ВДВ — Василий Филиппович Маргелов, отличительная форма десантников — берет и тельняшка, девиз ВДВ — "Никто кроме нас! ", Слава ВДВ! "Толпа — в хмуром о... (цепенении) — как же, добыча срывается и как срывается. Паренек повторяет уже настойчиво: "Слава ВДВ!! С праздником! "Подходят более вменяемые тельняшки, "Слава ВДВ! ", "За ВДВ", братание, мир во всем мире, дружба. Паренек с кем-то ручкается; достается бутылка, разливается, чокается. Все расходятся своими путями. Как говорил Суворов, "Удивить — значит победить".

Наблюдаю такую картину на детской площадке: молодой папаша выгуливает своего сына, которому года 4. Тут к мелкому подходит кошка, и он недолго думая фигачит её со всей силы, бедное животное тут же ретируется.

Отец подходит к своему чаду, не кричит, не ругает, а садится перед ним на корточки и спокойно говорит:

— Ты большой?

— Да.

— Сильный?

— Да.

— Такой большой и сильный, что можешь ударить маленькую слабую кошечку?

—...

— Вот я больше и сильнее, но знаешь, почему не бью тебя?.. Потому что сила нужна для того, чтобы защищать тех, кто слабее, понял?... А не для того, чтобы бить маленьких и беззащитных. Сильные так не поступают, понял?

— Понял...

— Что ты понял?

— Маленьких бить нельзя... а то никогда сильным не будешь.

— Молодец.

... Респект и уважуха таким родителям!

Как мама закрывала профсоюз

— Хватит! Я хочу один день, когда мне никто не говорит, что делать! Я — на забастовке! Я не буду мыть руки и не буду чистить зубы, если не захочу!

Шестилетний бандит топнул ногой и сел по-турецки перед холодильником, понуро глядя в пол.

— И долго? — прагматично уточнила мама.

— Пока забастовка не кончится — пояснил пролетарий — Пару недель!

Мама, представительница класса угнетателей, просчитала варианты. Большинство из них ей не нравилось.

— Ну ладно, тогда я тоже, — заявила она.

— Что тоже? — удивился пролетариат.

— На забастовке, — сказала мама, — я не готовлю, не стираю, не убираю. И папе скажу, он тоже будет бастовать!

— Ты не можешь! — апеллировал пролетарий — Я же захочу кушать!

— Могу.

— Аааааа! Тогда я бастую один день! Всё!

Молчание

— Пол дня!

Молчание

— И вообще, моя забастовка уже закончилась! Я пошёл чистить зубы! И ты тоже не бастуй, ладно?... А?

Так наша мама закрыла профсоюз в отдельно взятом доме.