ездил, на какой машине передвигаюсь, так осторожненько, типа, какие марки мне нравятся...

Ладно, говорит, давай встречаться, чаю попьем, посмотрим друг на друга...

Я говорю: давай, где? Она предлагает-Давай в Антонио...(оч. недешевый московский ресторан). я говорю: ок.

Перед встречей созваниваемся, спрашивает, а можно я с подругой приду, я говорю: нет проблем...

Приходят, ха, ха, хи хи, то да сё, а можно мы себе что-нибудь поесть закажем, я говорю: можно, почему нельзя, заказывайте, девочки. Пока себе заказали по салатику, рыбку в соли(дорадо), какие то морепродукты, по паре бокалов вина, девочки подпили, расслабились. сидим, болтаем,

Девочки делятся, что вот, клевая штука сайты знакомств, на их ящик приходят кучи(в день может упасть несколько тысяч) сообщений от желающих познакомиться, они выбирают несколько самых подходящих, и встречаются, за обедом или ужином, опять же мужчинки, чтобы произвести впечатление, приходят с цветами,(один 99 роз подарил) и так — каждый день, не жизнь, а лафа!! вот и с тобой, таким клевым парнем, познакомилась, подружке тебя показала(а я, типа, не просекаю, что они по очереди друг друга прицепом таскают на халявку пожрать, попить,) я исполняю дурачка, восторженно им подпеваю, да, клево, клево, сидим, так мило беседуем, а я себе только сок апельсиновый фреш заказал, мне на тренировку, перед спортом нельзя... , сидим, лыбимся... все, пообщались, я, говорю: пора, достаю Визу платиновую, девочки карточку увидели, переглянулись, заулыбались пуще прежнего, зову официанта, и прошу принести счет, официант приносит, где то на 340 гринов, говорю, ему — посчитайте меня ОТДЕЛЬНО!!! Да, это надо было видеть!!! официанты фишку просекли, принесли мне слип за только сок, сразу администратор рядом замаячил, секъюрити... девочки губки так скривили, а что ты за нас, не заплатишь?? Ты же мужчина!!! Я говорю, я же Вас приглашал ЧАЮ ПОПИТЬ, хотите, я Вам по чашке чая закажу, за МОЙ СЧЕТ? А что нам делать, мы без денег... Тут уже администратор подходит... У девочек проблема, денег нет, кому-то звонят, просят денег привезти... Я говорю: пока, девочки, до встречи в сети... Подхожу к администратору, говорю: денег не жалко, но из принципа за них платить не буду. Дальнейшее шоу продолжалось уже без меня...

Мужики, не ведитесь на таких баб, не заслуживают они ухаживаний и прочего... используют нас... кстати, я уверен, , что это — девочки из категории проститутки\содержанки\любовницы, Один важный нюанс-блюда в ресторане заказывали они сами, так как, если вы делаете заказ, даже для кого то, то вы и обязаны заплатить.

Этот класс состоял из таких почти целиком. Две трети учеников в лучшем случае попадут в ПТУ. В худшем — сразу на грязную работу и в вечерние школы. Мой класс сложный, дети неуправляемы, в сентябре от них отказался очередной классный руководитель. Директриса говорит, что, если за год я их не брошу, в следующем сентябре мне дадут первый класс.

Мне двадцать три. Старшему из моих учеников, Ивану, шестнадцать. Он просидел два года в шестом классе, в перспективе — второй год в восьмом. Когда я первый раз вхожу в их класс, он встречает меня взглядом исподлобья. Парта в дальнем углу класса, широкоплечий большеголовый парень в грязной одежде со сбитыми руками и ледяными глазами. Я его боюсь.

Я боюсь их всех. Они опасаются Ивана. В прошлом году он в кровь избил одноклассника, выматерившего его мать. Они грубы, хамоваты, озлоблены, их не интересуют уроки. Они сожрали четверых классных руководителей, плевать хотели на записи в дневниках и вызовы родителей в школу. У половины класса родители не просыхают от самогона. "Никогда не повышай голос на детей. Если будешь уверена в том, что они тебе подчинятся, они обязательно подчинятся", — я держусь за слова старой учительницы и вхожу в класс как в клетку с тиграми, боясь сомневаться в том, что они подчинятся. Мои тигры грубят и пререкаются. Иван молча сидит на задней парте, опустив глаза в стол. Если ему что-то не нравится, тяжелый волчий взгляд останавливает неосторожного одноклассника.

Районо втемяшилось повысить воспитательную составляющую работы. Мы должны регулярно посещать семьи в воспитательных целях. У меня бездна поводов для визитов к их родителям — половину класса можно оставлять не на второй год, а на пожизненное обучение. Я иду проповедовать важность образования. В первой же семье натыкаюсь на недоумение. Зачем? В леспромхозе работяги получают больше, чем учителя. Я смотрю на пропитое лицо отца семейства, ободранные обои и не знаю, что сказать. Проповеди о высоком с хрустальным звоном рассыпаются в пыль. Действительно, зачем? Они живут так, как привыкли. Им не нужна другая жизнь.

Дома моих учеников раскиданы на двенадцать километров. Общественного транспорта нет. Я таскаюсь по семьям. Визитам никто не рад — учитель в доме к жалобам и порке. Я хожу в один дом за другим. Прогнивший пол. Пьяный отец. Пьяная мать. Сыну стыдно, что мать пьяна. Грязные затхлые комнаты. Немытая посуда. Моим ученикам неловко, они хотели бы, чтобы я не видела их жизни. Я тоже хотела бы их не видеть. Меня накрывает тоска и безысходность. И через пятьдесят лет здесь будут все так же подпирать падающие заборы слегами и жить в грязных, убогих домах. Никому отсюда не вырваться, даже если захотят. И они не хотят. Круг замкнулся.

Иван смотрит на меня исподлобья. Вокруг него на кровати среди грязных одеял и подушек сидят братья и сестры. Постельного белья нет и, судя по одеялам, никогда не было. Дети держатся в стороне от родителей и жмутся к Ивану. Шестеро. Иван старший. Я не могу сказать его родителям ничего хорошего — у него сплошные двойки. Да и зачем что-то говорить? Как только я расскажу, начнется мордобой. Отец пьян и агрессивен. Я говорю, что Иван молодец и очень старается. Все равно ничего не изменить, пусть хотя бы его не будут бить при мне. Мать вспыхивает радостью: "Он же добрый у меня. Никто не верит, а он добрый. Он знаете, как за братьями-сестрами смотрит! Он и по хозяйству, и в тайгу сходить… Все говорят — учится плохо, а когда ему учиться-то? Вы садитесь, садитесь, я вам чаю налью", — она смахивает темной тряпкой крошки с табурета и кидается ставить грязный чайник на огонь.

Этот озлобленный молчаливый переросток может быть добрым? Я ссылаюсь на то, что вечереет, прощаюсь и выхожу на улицу. До моего дома двенадцать километров. Начало зимы. Темнеет рано, нужно дойти до темна.

— Светлана Юрьевна, подождите!

— Ванька бежит за мной по улице.

— Как же вы одна-то? Темнеет же! Далеко же!

— Матерь божья, заговорил. Я не помню, когда последний раз слышала его голос.

— Вань, иди домой, попутку поймаю.

— А если не поймаете? Обидит кто?

Ванька идет рядом со мной километров шесть, пока не случается попутка. Мы говорим всю дорогу. Без него было бы страшно — снег вдоль дороги размечен звериными следами. С ним мне страшно не меньше — перед глазами стоят мутные глаза его отца. Ледяные глаза Ивана не стали теплее. Я говорю, потому что при звуках собственного голоса мне не так страшно идти рядом с ним по сумеркам в тайге.

Наутро на уроке географии кто-то огрызается на мое замечание. "Язык придержи, — негромкий спокойный голос с задней парты. Мы все, замолчав от неожиданности, поворачиваемся в сторону Ивана. Он обводит холодным, угрюмым взглядом всех и говорит в сторону, глядя мне в глаза.

— Язык придержи, я сказал, с учителем разговариваешь. Кто не понял, во дворе объясню".

У меня больше нет проблем с дисциплиной. Молчаливый Иван — непререкаемый авторитет в классе. После конфликтов и двусторонних мытарств мы с моими учениками как-то неожиданно умудрились выстроить отношения. Главное быть честной и относиться к ним с уважением. Мне легче, чем другим учителям: я веду у них географию. С одной стороны, предмет никому не нужен, знание географии не проверяет районо, с другой стороны, нет запущенности знаний. Они могут не знать, где находится Китай, но это не мешает им узнавать новое. И я больше не вызываю Ивана к доске. Он делает задания письменно. Я старательно не вижу, как ему передают записки с ответами.

В школе два раза в неделю должна быть политинформация. Они не отличают индийцев от индейцев и Воркуту от Воронежа. От безнадежности я плюю на передовицы и политику партии и два раза в неделю пересказываю им статьи из журнала "Вокруг света". Мы обсуждаем футуристические прогнозы и возможность существования снежного человека, я рассказываю, что русские и славяне не одно и то же, что письменность была до Кирилла и Мефодия.

Я знаю, что им никогда отсюда не вырваться, и вру им о том, что, если они захотят, они изменят свою жизнь. Можно отсюда уехать? Можно. Если очень захотеть. Да, у них ничего не получится, но невозможно смириться с тем, что рождение в неправильном месте, в неправильной семье перекрыло моим открытым, отзывчивым, заброшенным ученикам все дороги. На всю жизнь. Без малейшего шанса что-то изменить. Поэтому я вдохновенно им вру о том, что главное — захотеть изменить.

Весной они набиваются ко мне в гости. Первым приходит Лешка и пристает с вопросами:

— Это что?

— Миксер.

— Зачем?

— Взбивать белок.

— Баловство, можно вилкой сбить. Пылесос-то зачем покупали?

— Пол пылесосить.

— Пустая трата, и веником можно, — он тычет пальцем в фен.

— А это зачем?

— Лешка, это фен! Волосы сушить!

Обалдевший Лешка захлебывается возмущением:

— Чего их сушить-то?! Они что, сами не высохнут?!

— Лешка! А прическу сделать?! Чтобы красиво было!

— Баловство это, Светлана Юрьевна! С жиру вы беситесь, деньги тратите! Пододеяльников, вон полный балкон настирали! Порошок переводите!

В доме Лешки, как и в доме Ивана, нет пододеяльников. Баловство это, постельное белье.

Иван не придет. Они будут жалеть, что Иван не пришел, слопают без него домашний торт и прихватят для него безе. Потом найдут еще тысячу поводов, чтобы завалиться в гости, кто по одному, кто компанией. Все, кроме Ивана. Он так и не придет. Они будут без моих просьб ходить в садик за сыном, и я буду спокойна — пока с ним деревенская шпана, ничего не случится, они — лучшая для него защита. Ни до, ни после я не видела такого градуса преданности и взаимности от учеников. Иногда сына приводит из садика Иван. У них молчаливая взаимная симпатия.

На носу выпускные экзамены, я хожу хвостом за учителем английского Еленой — уговариваю не оставлять Ивана на второй год. Затяжной конфликт и взаимная страстная ненависть не оставляют Ваньке шансов выпуститься из школы. Елена колет Ваньку пьющими родителями и брошенными при живых родителях братьями-сестрами. Иван ее люто ненавидит, хамит. Я уговорила всех предметников не оставлять Ваньку на второй год. Елена несгибаема. Уговорить Ваньку извиниться перед Еленой тоже не получается:

— Я перед этой сукой извиняться не буду! Пусть она про моих родителей не говорит, я ей тогда отвечать не буду!

— Вань, нельзя так говорить про учителя, — Иван молча поднимает на меня тяжелые глаза, я замолкаю и снова иду уговаривать Елену:

— Елена Сергеевна, его, конечно же, нужно оставлять на второй год, но английский он все равно не выучит, а вам придется его терпеть еще год. Он будет сидеть с теми, кто на три года моложе, и будет еще злее.

Перспектива терпеть Ваньку еще год оказывается решающим фактором, Елена обвиняет меня в зарабатывании дешевого авторитета у учеников и соглашается нарисовать Ваньке годовую тройку.

Мы принимаем у них экзамены по русскому языку. Всему классу выдали одинаковые ручки. После того как сданы сочинения, мы проверяем работы с двумя ручками в руках. Одна с синей пастой, другая с красной. Чтобы сочинение потянуло на тройку, нужно исправить чертову тучу ошибок, после этого можно браться за красную пасту.

Им объявляют результаты экзамена. Они горды. Все говорили, что мы не сдадим русский, а мы сдали! Вы сдали. Молодцы! Я в вас верю. Я выполнила свое обещание — выдержала год. В сентябре мне дадут первый класс. Те из моих, кто пришел учиться в девятый, во время линейки отдадут мне все свои букеты.

Прошло несколько лет. Начало девяностых. В той же школе линейка на первое сентября.

— Светлана Юрьевна, здравствуйте! — меня окликает ухоженный молодой мужчина.

— Вы меня узнали?

Я лихорадочно перебираю в памяти, чей это отец, но не могу вспомнить его ребенка:

— Конечно узнала, — может быть, по ходу разговора отпустит память.

— А я вот сестренку привел. Помните, когда вы к нам приходили, она со мной на кровати сидела?

— Ванька! Это ты?!

— Я, Светлана Юрьевна! Вы меня не узнали, — в голосе обида и укор. Волчонок-переросток, как тебя узнать? Ты совсем другой.

— Я техникум закончил, работаю в Хабаровске, коплю на квартиру. Как куплю, заберу всех своих.

Он легко вошел в девяностые — у него была отличная практика выживания и тяжелый холодный взгляд. Через пару лет он действительно купит большую квартиру, женится, заберет сестер и братьев и разорвет отношения с родителями. Лешка сопьется и сгинет к началу двухтысячных. Несколько человек закончат институты. Кто-то переберется в Москву.

— Вы изменили наши жизни.

— Как?

— Вы много всего рассказывали. У вас были красивые платья. Девчонки всегда ждали, в каком платье вы придете. Нам хотелось жить как вы.

Как я. Когда они хотели жить как я, я жила в одном из трех домов убитого военного городка рядом с поселком леспромхоза. У меня был миксер, фен, пылесос, постельное белье и журналы "Вокруг света". Красивые платья я сама шила вечерами на машинке.

Ключом, открывающим наглухо закрытые двери, могут оказаться фен и красивые платья. Если очень захотеть".

виду. И вот сидим, пьем чай, болтаем. Американка эта, Сьюзан, довольно бойко разговаривает по-русски, правда, частит при этом, как пулемет Максим. Ну, слово обгоняет мысль. И вот в разгар беседы телевизор выключается, свет плавно гаснет (лампы энергосбережения), в комнате наступает полная темнота. Вечер уже, а осенью темнеет рано. В окно не видно ничего, значит, дом напротив тоже без электричества.

Видели когда-нибудь пятьдесят килограммов первобытного, животного ужаса?

Я видел. Мысль о том, что нельзя включить свет, повергла Сьюзан в состояние паники. Ни поспешно зажженная свеча, ни включенный фонарик не могли успокоить ее. Бедная американка то и дело озиралась по сторонам, словно ожидая, что из темных углов выпрыгнет Фредди Крюгер и утащит ее прямиком на Улицу Вязов. Все знание русского языка покинуло девочку в момент, и она на чистом английском вопила что-то вроде: “Позвоните консулу США”. Ага, сейчас. В нашем городе каждый ребенок наизусть помнит все телефоны американского посольства. Дело усугублялось тем, что Сьюзан забыла где-то свои таблетки для снятия стресса. Пришлось прибегнуть к чисто российскому антидепрессанту – влить в нее полстакана водки. Это, кажется, подействовало. К тому времени комнату освещали все свечи, которые нашлись в хозяйстве, и американка начала успокаиваться.

Она успокоилась настолько, что нашла на столе пульт дистанционного управления и попыталась включить TV. Экран, ясное дело, не загорелся.

Попытка номер два – ноль. Попытка номер три – ничего. Столь детского удивления на человеческом лице я еще не видел. “А... а почему оно не работает?” “Электричества нет!” (“Вот ведь блондинка...”) Тут, видимо, для успокоения нервов, Сьюзан решила сварить кофе. Кофеварка электрическая, результат ясен. Тут ее снова накрыло. “Почему в этом ужасном доме ничего не работает?! Почему нет света?!” От воплей не выдержали соседи, в стену начали стучать, и похоже, ногами. Тут родственник этой самой американки запустил в стену подушкой, и стук прекратился.

Сидеть в темноте с истерично всхлипывающей девицей стало неинтересно, и гости начали собираться. Лифт, само собой, отключился тоже. Чего стоило уговорить, а потом и провести Сьюзан по темной (ужасно темной) лестнице, пожалуй, умолчу, чтобы не обижать братский американский народ. Но когда она обнаружила, что и на улице тоже стоит полная и абсолютная тьма...

(Обесточили весь микрорайон. Погасли, естественно, и уличные фонари.)

Затащить в машину Сьюзан удалось лишь с третьей попытки. На вопрос, как ехать, если ничего не видно, друг открыл зажигалку и высунул ее в окно, другой рукой запустив мотор: “ А вот так и поедем”. Хорошо, что центральный замок уже успел заблокироваться, иначе Сьюзан вылетела бы на ходу...

А теперь, внимание... По профессии эта самая Сьюзан – ПСИХОАНАЛИТИК.

Господа талибы, террористы и прочие усамы! Хотите захватить Соединенные Штаты? Нет проблем: темной-темной осенней ночью выключите в их городах электричество...

белье, строить теории и морщить лоб с умным видом ничего не понимая. Целый ряд статей на эту тематику вышел в крупных газетах и журналах привлекая к себе немалое внимание читателей в ответ написавших десятки тысяч писем в редакции. Однако наиболее интересным стало опубликованное письмо немецкого молодого мужчины подписавшегося как Рэйнер и оформленного в форме рассказа. "Ответом на вопрос почему они победили станет история очевидцем и участником которой был лично я сам. Итак в разрушенный войной германский городок где люди опасаясь бомбардировок уже который день сидели в подвалах без еды и воды вошли советские солдаты. Те самые которых пропаганда Третьего рейха старательно демонизировала описывая как исчадий ада пьющих детскую кровь. Все оставшиеся горожане с каким-то тупым, усталым безразличием ожидали, что сейчас русские в первую очередь начнут насиловать женщин, расстреливать оставшихся мужчин и грабить. Хотя что тут грабить. Но проходили часы, даже дни, а эти хмурые покрытые пылью, и пеплом мужчины и женщины и не думали даже следовать ожиданиям трясущихся по подвалам немцев. Горожанам очень сильно хотелось есть и пить и конечно первыми не выдержали дети. Малыши и подростки с тревогой и страхом озираясь вылезли из своих укрытий и прошлись по улицам когда-то уютного чистого городка лежащего теперь в руинах. На одной из площадей советские солдаты кушали что-то из плоских поцарапанных котелков. Запах каши стал для малышей мелодией гамельнского крысолова, он влёк их смертельную ловушку, по крайней мере тогда они в этом не сомневались.

— Руди остановись!

— Но так вкусно пахнет Удо...

— Нам не удастся украсть у них еду, а сами они нас не накормят.

— Почему Энн?

— Потому что наши отцы и братья убивали близких этих солдат. Ты бы стал на их месте Эрих?

— Наверное нет.

— То-то и оно.

Заметив группку детей в грязной одежде один из советских солдат — седоусый, но крепкий мужчина с наградами на груди взял за руку самого маленького из детей — голубоглазого четырехлетнего Кифера в порванных штанишках, в грязном шерстяном пальтишке и повёл за собой. Уже через пару минут он усадил ребёнка за грубо сколоченный деревянный стол поставив перед ним тарелку с аппетитной кашей. Остальные дети с завистью смотрели на то как их товарищ ложкой лопает вкуснятину облизывая губы и стараясь представить на что похожа эта русская каша. Второй солдат — молодой парень в пилотке улыбаясь поставил рядом тарелки по количеству ребятишек и подталкивая их усадил за стол. Какая же это была вкуснятина! Это была лучшая каша в жизни немецких детей. Каша вкус которой они запомнят навсегда.

Вскоре на площадь вышел высокий командир в фуражке и все находящиеся вокруг солдаты встали со своих мест отдавая честь.

— Это что ещё такое? — без злобы скорее удивлённо спросил тот указывая за быстро орудовавшими ложками малышнёй (а те старались вовсю, вдруг сейчас этот дядя заберёт кашу).

— Команды кормить местных не было...

— А мы без команды, командир, — улыбнулся офицеру седоусый солдат.

— Это же просто голодные дети...".