— Правильно. А ещё австрийцы, венгры, румыны, итальянцы, датчане, бельгийцы и прочие европейцы.

Всего 12 стран полезли через границу (да, я знаю, что не все сразу, это сути не меняет).

Каждая эта сволочь пришла нас убить, хапнуть нашей земли? и раздербанить наши недра.

И им мог бы быть шанс на это.

Но ценой невероятного числа жизней советских людей этих мы всех захватчиков убили или взяли в плен.

А потом прокатились танковым катком по их странам, стерли в пыль и Берлин, и фюрера, и всю верхушку германского командования (да, знаю, что не только германского и далеко не всю, к сожалению).

Потом, чтобы сильно с Европой не ссориться, нам всем вместо слова "от[метел]или", говорили "освободили".

Потому, что не в словах дело было, а в страхе, в котором мы всех этих тварей держали долгие годы. А когда страх прошёл, через два их поколения, они всё вспомнили: и то, что они хотели с нами сделать, и про то, каких [ман]дов СССР им отгрузил. Всё говорит о том, что боль прошла, а ненависть, жадность и досада на то, что 80 лет назад у них не получилось, остались.

Хорошими для этих людей мы так и не стали (хотя прям сильно старались).

И теперь фашистские внуки решили, что пора попробовать снова.

Действуют они умнее, а мы подразмякли с той поры.

И вместо ракетных ударов и ковровых бомбардировок ручки им пожимаем в Анкориджах, нефть с удобрениями продаём, всё хотим, чтобы нас любили и хвалили.

А нас, как и прежде, просто хотят всех убить, а все то, что принадлежит нам — отобрать и поделить между собой. ..

Целая простыня вышла, что-то я завёлся..

началось с того, что артист, исполнявший главную партию шотландского юноши Джеймса, должен был выходить на сцену в традиционном национальном костюме — килте. Это само по себе добавляло спектаклю колорита, но для самого танцовщика стало источником невероятного приключения.

Накануне одного из представлений в Шотландии Цискаридзе сильно простудился. С высокой температурой он, приняв жаропонижающие, вышел на сцену, надеясь, что профессионализм и привычка помогут пережить спектакль. Однако лекарства сыграли злую шутку. От них и от невероятного напряжения в первом акте артист так сильно вспотел, что его костюм буквально "поплыл".

В антракте, когда все бросились спасать положение, костюмеры забрали одежду на сушку. И тут кроется тонкая, но критическая деталь. По правилам, под килт мужчины надевают специальное телесное бельё (стринги) и поверх него — дополнительные плотные чёрные трусы, чтобы избежать любого конфуза во время прыжков и вращений.

В суматохе костюмеры успели высушить и отгладить сам килт, но про чёрные трусы благополучно забыли. Цискаридзе, получив свой костюм, не заметил пропажи и вылетел на сцену во втором акте. Его ждал напряжённый танец с горки, полный прыжков, которые в балете так любит публика.

"А так как это балет, то я кручусь и прыгаю, — вспоминал позже артист в программе "Сегодня вечером".

— И юбка… И чем больше я прыгаю, тем больше аплодисменты. Вот эти пол-акта даже кордебалет не выходит на сцену, и все уже, кто стоял за кулисами, девушки, приседали, хохотали. Потому что танцевал Джеймс, так сказать, налегке".

Зрители, не подозревая о подоплёке, были в восторге от эмоционального танца. А сам Цискаридзе, понимая всю пикантность ситуации, старался не смотреть на кулисы, где его коллеги-балерины, приседая от хохота, уже не могли работать. В один из моментов, когда ему удалось забежать за кулисы, костюмер буквально на ходу сунул ему забытые шорты, и артист дотанцевал спектакль уже в полной амуниции.

Однако на этом история не закончилась.

Сразу после спектакля, когда артист ещё не успел переодеться, в его гримёрку ворвалось разгневанное начальство. Руководители были бледны от ярости. Им доложили о "неприличном происшествии" на сцене, и они явились с намерением сделать артисту строгий выговор за нарушение приличий.

— Николай, какого батмана?! — грозно вопросил кто-то из них, имея в виду риторический вопрос "какого чёрта".

— Что это было?! Тандю–жете, понимаешь ли...

Цискаридзе сделал крайне удивлённое лицо, будто понятия не имел, о чём речь.

— Где у тебя… — начальство многозначительно указало на килт, — ну… деталь гардероба?

— Ах, это!

— Цискаридзе с преувеличенным спокойствием выдержал паузу, давая начальству вдоволь нанервничаться.

Затем он неторопливо поднял килт и продемонстрировал, что на нём уже были все положенные элементы костюма.

— Вот, смотрите! — сказал он с непроницаемым лицом.

— Вам показалось. Это ваши проблемы, что вам что-то почудилось.

Начальство, хоть и знало правду, оказалось в дурацком положении. Выговор сделать было не за что — официально претензий к костюму артиста не было. Пришлось ретироваться ни с чем.

Цискаридзе же, оставшись в гримёрке, позволил себе улыбнуться. Он знал: иногда лучшая защита — это изобразить искреннее недоумение и сделать вид, что ничего не произошло. Особенно если на тебе надето уже всё, что положено, и доказать обратное невозможно.

Так этот конфуз и остался одной из тех закулисных историй, которые артисты рассказывают друг другу за чашкой чая, когда хотят поднять настроение.