Авторская песня в советское время не поощрялась и даже многократно предавалась анафеме с высоких трибун и в печати. После первых публичных выступлений Булата Окуджавы в Ленинграде вышла критическая статья некоего Н. Лисочкина, опубликованная в газете "Смена".

Поэтому на выступлении Окуджавы в Доме работников искусств на Невском, где присутствовало много ленинградских композиторов, поэта освистали с криками: "Пошлость! " и топаньем ног.

После концерта в гардеробе к Окуджаве подскочил именитый в те годы и обласканный властями композитор Иван Дзержинский, автор популярной в сталинские годы оперы "Тихий Дон". Он, багровый от негодования, брызгал слюной и размахивал руками с криками:

— Я не позволю это безобразие в нашем доме! Я — Дзержинский! Я — Дзержинский!

Обстановку разрядил оказавшийся позади композитора известный актер БДТ Евгений Лебедев. Он похлопал негодующего по плечу и заявил:

— А я — Фрунзе!

Приходилось ли вам узнать или увидеть что-то по-настоящему изумительное? Что бы вы были реально ошеломлены? Увидели что-то и прям опешили?

Попытки трактовать тексты двухсотлетней давности могут привести к недоразумению.

"Я б для батюшки царя Родила богатыря" — почему "для", а не "от"?

А что делать с еще более древними текстами?

— Бить вора до "изумления" — это значит довести наказуемого до безумства. А не то, что бы он сильно удивился данному обстоятельству.

— "Шелом" по-древнерусски – "шлем". "Ошеломить" — нанести в бою удар по шлему.

— "Опешить" — из конного стать пешим, потерять коня в бою или быть сбитым с коня.

Как-нибудь расскажу про этимологию фразы "подвести под монастырь". Изумительная история с ошеломляющим финалом.

Наш сосед решил сделать металлический забор. Сначала взял свою любимую матерчатую десятиметровую рулетку и померял длину участка. Уложилось ровно три раза. Три умножил на десять и получил тридцать метров. Решил сделать полутораметровые секции. Тридцать разделил на полтора — получилось 20 секций. Заказал, привез. Начал устанавливать — 2 секции лишние!

Снова измерил — 30. Измерил каждую секцию — полтора метра. Мужик — как тот учитель географии, не нашедший на карте Берингова пролива — чуть умом не тронулся. Останавливал соседей и предлагал сначала умножить 3 на 10, потом 30 делить на полтора. Водил всех смотреть на лишние секции и смеялся странным смехом. В конце концов выяснилось, что его теща пролила краску на рулетку между шестыми и седьмым метром и, чтобы не расстраивать любимого зятя, аккуратно вырезала один метр и сшила рулетку! Мужик пообещал из оставшихся двух секций ей могильную ограду сделать.

Предложили мне вписаться в срочный проект. Намекнули: если справлюсь — попадёшь в отбор на повышение. Кабинет побольше, денег побольше. Звучит заманчиво.

Но место освободилось неспроста. Наш бывший начальник после истории с женой сдался. Она ушла к "радостному" парню, который зарабатывает меньше, но с ним легко. Начальник сперва мрачнел, потом впал в депрессию и ушёл с работы.

Мы с женой обсудили. Она говорит: "Это же шанс! "А я думаю — цена вопроса не только время, но и эмоции. Когда дома становится холодно, почти всегда требуется материальная компенсация: отпуска, дорогие покупки, апгрейды. Хватает на полгода, ну максимум на год. Потом это уже не подарок, а фон, и остаётся чувство, что тебя обманули: вроде всё есть, а радости нет.

Я знал, что на словах это не объяснишь. Решил показать. Две недели по выходным пропадал: то проект, то подготовка к отбору. Приходил поздно, отвечал коротко, улыбка через силу. Купил подарок — на третий день пылится. И в квартире как-то стало прохладно, хотя батареи те же.

Во второе воскресенье жена тихо сказала: "Знаешь, не хочу такого. Давай без этого повышения. Хочу тебя живого. Деньги потом". Я только улыбнулся: "Вот и я так думаю".

Теперь зарплата у меня обычная. Но дома — тепло, спокойно и всегда есть с кем смеяться. А это, как ни крути, дороже любого повышения.