Запах счастья
Ранние летние утра в Сибири росные, пронзительно прохладные. В низинах лениво стелется, ползет волглым брюхом по мокрой траве клочковатый туман. Первые солнечные лучи пытаются пробиться через марево плотного сонного воздуха. Деревенская улица пахнет влажным разнотравьем, коровьими лепешками, печным дымком, близкой тайгой.
– Унучек, вставай, коров па́сти.
Бабушка родом из-под Гомеля, мягко, по-белорусски "чокает".
"Унучек" – это я, шестилетний подпасок. Сегодня наша очередь пасти коров. Бабушка обряжает меня, еще не проснувшегося, в дедов ватник, не по размеру резиновые сапоги и выпроваживает через калитку на улицу. Сонный, с бичом через плечо, загребая сапогами сырую еще деревенскую пыль, бреду в конец улицы – собирать стадо.
Останавливаюсь у крайней избы.
– Коро-ов выгоняя-я-ять!
На тоненький пацанячий голос распахивается калитка, и хозяйка выпускает свою буренку, смотрит на смешного сонного пастушка, не в силах сдержать добрую материнскую улыбку.
Коров подгонять и направлять не надо – сами знают путь. У нашей избы встречаю дедушку, он отворяет калитку, выпускает корову Зорьку и присоединяется ко мне. Домов на нашей улице чуть больше десятка, поэтому общее стадо невелико. Отдельной группой гуртуются овцы. Перед ними важно выступает длиннобородый козел бабки Анисиной. Черная комолая корова Ночка уже впереди всех – животина хитрая, с противным характером. Знает ведь: нельзя в овсы, что ждут впереди, по правую сторону от дороги, а все одно – норовит и сама туда нырнуть, и все стадо за собой заманить. За такие шалости можно и бичом по спине получить от злого объездчика Егорыча. Я спешу вперед, иду рядом с Ночкой, готовый в любой момент "окоротить" вредину.
…В полдень сытые коровы ложатся на поляне отдыхать. Задумчиво помаргивая своими добрыми глазами с большими ресницами, они мерно пережевывают свою вечную жвачку. Мне скучно. Иду в ближайший березнячок. Слюнявлю тонкую веточку и кладу на большой муравейник. Мелкие рыжие муравьи начинают героически обрызгивать "врага" своей кислотой. Облизываю веточку – кисло!
Вдруг замечаю совсем недалеко, на верхушке березы, белочку. Она тоже видит меня и изучает, нервно вздрагивая всем тельцем, рыжим хвостом, кисточками на ушах. Замираю статуей, держась рукой за тоненькую березку. Белочка молодая, любопытная. Она легко перепрыгивает с дерева на дерева, постепенно приближаясь ко мне. Видно, очень уж ей хочется узнать, что за зверь повстречался на ее пути. Наконец она оказывается на той самой березке, за которую я держусь рукой. Зверек осторожно, короткими шажками, спускается по стволу и… нюхает мою руку! Блестящие черные глазки-бусинки оказываются прямо напротив моего лица. Я тихонько двигаю пальцем. Белка стремглав взлетает вверх по стволу и вскоре исчезает из вида.
…После выпаса наша бело-рыжая Зорька степенно заходит через калитку во двор. Знает: там ее ждет угощение: "шалупайки" – картофельные очистки в самодельном лукошке. Рядом – чугунок с наложенной поверх горящих щепок травой – дымом назойливая мошка́ отгоняется. Бабушка садится на низкую, сколоченную дедовыми руками скамеечку, моет Зорьке вымя, вытирает чистой тряпочкой, смазывает соски смальцем. И вот уже в дно подойника начинает бить веселый квартет тугих молочных струй. Остро пахнет влажной, покрытой вечерней росой коровьей шерстью, дымком из чугунка, парным молоком.
…Я, уже сонный, лежу на печи, на овчинном полушубке. Внизу бабушка готовит ужин. Потрескивают горящие в печи дрова. Дед сидит под мерно тикающими часами-ходиками, сворачивает самокрутку.
И эта непередаваемая, ни с чем не сравнимая симфония запахов моего далекого теперь уже детства: пахнет овчиной, махорочным дымком, лежащей под боком кошкой, валенками у меня в головах, томящимися в горшочках драниками, теплой свежевыбеленной печкой.
Я – совсем малец – еще не понимаю, что именно так пахнет Счастье.
Игорь Чичинов
Сижу утром на работе.
Ем печенюшку.
Вижу — на ней нарисован член с ушами
Я головой потряс.
Думал — померещилось.
Смотрю — нет, действительно, член с ушами.
Яйца у него, все дела.
Мало того, глаза прибавились.
Присмотрелся, ещё и бантик есть.
Я давай вертеть печенюшку.
И так
и этак. Всё равно — ЧЛЕН С УШАМИ и БАНТИКОМ.
Подхожу к менеджерам.
Кричу: прикиньте, члены на печенюшках рисуют.
С бантиками.
Те не поверили.
Я достаю печенюшку, показываю.
И спрашиваю, что это?
Все смотрят.
Действительно, член.
Ржут.
Тут подошёл мальчик лет 7, сын одного из менеджеров.
Увидел печенюшку, стал просить.
Я немного поколебался — этично ли давать печенье с таким изображением дитю.
Но всё же отдал.
Тот смотрит на печенюшку и говорит: и никакая это не пиписька, а поварёнок в колпаке!
Оказывается дитё всё слышало с самого начала.
Перевернули печенюшку — и правда — голова поварёнка в колпаке
Будте проще, господа!
;)
Однажды, в Мурашах, в Доме Творчества, дурак Рогожин публично отчитал
Ойло за повышение голоса в столовой, да еще вдобавок прочитал ему мораль о
нравственном облике советского писателя. Ойло выслушал все это с
подозрительным смирением, а наутро на обширном сугробе прямо перед
крыльцом дома появилась надпись: "Рогожин,
я вас люблю!". Надпись эта была
сделана желтой брызчатой струей, достаточно горячей, судя по глубине
проникновения в сугроб.
Теперь, значит, представьте себе такую картину. Мужская половина
обитателей Мурашей корчится от хохота. Ойло с каменным лицом расхаживает
среди них и приговаривает: "Это, знаете ли, уже безнравственно. Писатели,
знаете ли, так не поступают...". Женская половина брезгливо морщится и
требует немедленно перекопать и закопать эту гадость. Вдоль надписи, как
хищник в зоопарке, бегает взад и вперед Рогожин и никого к ней не
подпускает до прибытия следственных органов. Следственные органы не
спешат, зато кто-то услужливо делает для Рогожина (и для себя, конечно)
несколько фотоснимков: надпись, Рогожин на фоне надписи, просто Рогожин и
снова надпись. Рогожин отбирает у него кассету и мчит в Москву. Сорок пять
минут на электричке, пустяк.
С кассетой в одном кармане и с обширным заявлением на Петеньку — в
другом Рогожин устремляется в наш секретариат возбуждать персональное дело
и диффамации. В фотолаборатории клуба ему в два счета изготавливают дюжину
отпечатков, и их он с негодованием выбрасывает на стол перед Федором
Михеичем. Кабинет Федора Михеича как раз в это время битком набит членами
правления, собравшимися по поводу какого-то юбилея. Многие уже в курсе.
Стоит гогот. Фотографии разбегаются по рукам и в большинстве своем
исчезают.
Федор Михеич с каменным лицом объявляет, что не видит в надписи
никакой диффамации. Рогожин теряется лишь на секунду. Диффамация заключена
в способе, каким произведена надпись, заявляет он. Федор Михеич с каменным
лицом объявляет, что не видит никаких оснований обвинять именно Петра
Скоробогатова. В ответ Рогожин требует графологической экспертизы. Все
валятся друг на друга. Федор Михеич с каменным лицом выражает сомнение в
действенности графологической экспертизы в данном конкретном случае.
Рогожин, горячась, ссылается на данные криминалистической науки,
утверждающей, якобы, будто свойства идеомоторики таковы, что почерк
личности остается неизменным, чем бы личность не писала. Он пытается
демонстрировать этот факт, взявши в зубы шариковую ручку, чтобы
расписаться на бумагах перед Федором Михеичем, угрожает и вообще ведет
себя безобразно.
В конце концов Федор Михеич вынужден уступить, и на место
происшествия выезжает комиссия. Петенька Скоробогатов, прижатый к стене и
уже слегка напуганный размахом событий, сознается, что надпись сделал
именно он. "Но не так же, как вы думаете, пошляки! Да разве это в
человеческих силах?"
Уже поздно. Вечер. Комиссия в полном составе стоит на
крыльце. Сугроб еще днем перекопан и девственно чист. Петенька
Скоробогатов медленно идет вдоль сугроба и, ловко орудуя пузатым
заварочным чайником, выводит: "Рогожин, я к вам равнодушен! ".
Удовлетворенная комиссия уезжает. Надпись остается.
(c) Стругацкие
ХОРЕК Тут кто-то писал про инструкцию по содержанию хорька, что если сдох – не выбрасывать, пока не завоняет, возможно, спит. Подтверждаю! Как-то жарким летом вломило мне устроить дочке и её подружке культурный досуг. И поехали мы в зоопарк, он у нас хоть и небольшой, зато весьма уютненький. Даже "парк юрского периода" есть, динозавры, правда,
не живые, но очень искусно сделаны. Посмотрели рыбок, птичек, змеюк, обезьян, покатались на ослике и верблюде и двинули к хищникам. Но с ходу внимание привлекли не они, а один ипохондричный папашка с сынулей – оба очкастые и сопливые. Сперва папашке не понравилось, что у клетки медведя нет положенных метровых ограждений. Медведь нашелся что ответить – швырнул в решетку автомобильную покрышку. Потом отдышавшийся очкарик докопался до лисы – чего это она не пушистая, как положено. Довод, что летом они все такие, его удовлетворил частично. То же было и с песцами. И тут он узрел хорька! Хорь действительно впечатлял. Он спал на спине, трогательно поджав лапки и изящно изогнувшись. Так уютно, сладенько… — Ну, это — вообще безобразие! – в очередной раз сунулся он к толстой смотрительнице, спокойно поглощавшей мороженое. – Тут же дети! А вы дохлых животных показываете!
— Он спит, — вяло сказала она.
— Да какое там спит! Он сдох! Смотрите! – и очкастый, втянув сопли, принялся колошматить по клетке.
— Не поможет, — также вяло отреагировала смотрительница, — он спит.
— Я… я… я директору пожалуюсь! В Общество защиты животных! В ООН! Смотрительница ненавидяще посмотрела на него, подняла своё монументальное тело со стульчика, прямо сквозь решетку и не глядя, сунула недоеденное мороженое медведю (тот обалдел от неожиданного подарочка) и двинулась к надоеде. Дебил хоть бы подумал, кто самый опасный хищник в этом секторе… Она открыла клетку, сцапала хорька за шкибот и пару раз бережно стукнула по голове. Хорек открыл сонные глазки и улыбнулся во всю пасть, впрочем, продолжая висеть, как тряпка.
— На! Смотри!! Кто тут дохлый? Это, может, ты мертворожденный? Тетка усердно совала хоря в лицо интеллигенту. Тот пятился, не замечая вывалившихся соплей. Хорек продолжал висеть и лыбиться. Идиллию нарушила дочкина подруга: — Тётя! А раз он всё равно спит, можно его в руки взять и сфотографироваться?
— Вот! – рявкнула она очкарику (медведи притихли) – Не перевелись ещё нормальные люди! Конечно, деточка, пойдем, я покажу, где лучше…
Волк с Уолл-стрит? Но как насчёт шимпанзе с Уолл-стрит? Очень успешного шимпанзе, который превзошел по инвестиционным успехам тысячи более развитых приматов.
Дело было в 1999-м, американский рынок переживал бум доткомов, компаний, которые на все лады склоняли чудесное и многообещающее слово "интернет". В общем, инвестиции тогда так и работали:
просто добавляешь к названию слово "сетевой" или "интернет" — и акции взлетали. Справился бы даже шимпанзе.
И такой шимпанзе нашёлся. Имя у него, кстати, было очень благородное: Рейвен Торогуд III. И это была не простая макака: Рейвен Торогуд III был голивудской звездой — прежде чем стать брокером, он снялся в трех фильмах и десятке реклам.
В Голливуде Рейвена обучили важному для брокера с Уолл-стрит качеству: бросать дротики в мишень. Так что перед ним повесили список из 133 доткомов и выдали десять дротиков. Обезьяна прицелилась — и выбрала десять интернет-компаний.
Перечислять их бесполезно — доткомы продержались недолго. Но в январе 1999-го портфель шимпанзе выглядел неплохо. В январе 2000-го эксперимент был окончен: доходность составила 213%, что поставило Рейвена Торогуда III на третье место среди брокеров Уолл-стрит (обезьяна была лучше как минимум 6000 конкурентов). Шимпанзе с Уолл-стрит получила свою статью в книге рекордов Гиннеса и, наверное, пару бананов.
А вот люди, которые последовали её примеру в выборе акций, скорее всего, даже бананов не получили: уже в марте 2000-го пузырь доткомов эпично лопнул.
