белой длинной до пола традиционной рубахе, называемой дишдаша. Он представился президентом федерации. Мы сели в его "Бьюик" и поехали "ко мне". С английским у меня в то время было неважно, но с горем пополам я по дороге поддерживал разговор. Когда приехали и поднялись домой, он взял мой паспорт и сказал:

— Вас на машине будут отвозить на занятия в федерацию, потом — привозить домой. Из дома выходить нельзя. В федерацию — и домой. Даже не пытайтесь контактировать с другими иностранцами.

Мне показалось, что слышу это в кошмарном сне. А как раз перед самым приездом я смотрел фильм, где иностранец, приехав в одну из арабских стран, оказался в плену у работодателей. Абу Халед — так звали президента — вышел, а я как вкопанный остался стоять посреди роскошной квартиры. Потихоньку приходя в себя, я опустился на чемодан и стал думать, что делать. Но чем больше думал, тем в большее отчаяние впадал. И проклинал тот день, когда решил сюда приехать.

Вечером за мной приехала машина, и мы поехали в федерацию. Там проходил последний тур какого-то соревнования. Ко мне подходили местные шахматисты, мы знакомились, и понемногу настроение улучшалось. Однако слова старца не выходили из головы. Как Рубик Хачикян из фильма "Мимино" я стал искать кого-нибудь с добрыми глазами. Выбор пал на молодого человека в джинсах и майке (остальные были в национальных дишдашах). Выслушав меня, парень сказал, что хорошо знает президента и что тот не мог мне такого сказать. Мы поднялись в кабинет к Абу Халеду, и Тахер (мой "спаситель") рассказал ему о моих тревогах. Оказалось, что у меня дома президент сказал буквально следующее: "Занятия будут проходить в федерации, дома нельзя. Шофёр вас будет привозить-отвозить, пока не будут готовы ваши водительские права. В Кувейте есть иностранные шахматисты, и если они захотят брать частные уроки — отказывайте". А паспорт он взял, чтобы оформить мне вид на жительство.

После этого случая я твёрдо решил выучить английский язык.

чтобы мы договорились между собой и выучили разные произведения, дабы не повторяться.

Конечно, все хотели рассказывать "Я помню чудное мгновенье".

И вот, открытый урок настал. Задние ряды торжественно заняли директор, завуч и учителя из других школ. Все шло прекрасно. Гости, одобрительно кивая головами, прослушали, как Леночка Шлегель, будущая золотая медалистка школы, с чувством рассказала "Ангела".

Затем Серега Гисич оттарабанил пресловутое "Чудное мгновенье".

А потом настала очередь Вовки Ляпкало… Он откашлялся и начал:

Гляжу, как безумный, на черную шаль,

И хладную душу терзает печаль.

Когда легковерен и молод я был,

Младую гречанку я страстно любил;

Все начали прислушиваться – такого стихотворения никто не помнил. Нина Петровна забеспокоилась. А Вовка продолжал:

Прелестная дева ласкала меня,

Тут выступление Володи было прервано возмущённым голосом завуча:

— А это точно Пушкин?

Но директор сказала:

— Пусть продолжает.

И он продолжил. Я думаю, Вовку еще никогда не слушали с таким вниманием. Мы узнали о презренном еврее, измене гречанки, а потом и вовсе услышали:

В покой отдаленный вхожу я один...

Неверную деву лобзал армянин.

— Хватит! – завизжала Нина Петровна.

Наступила нехорошая пауза.

А Ирка Лисина вдруг спросила у учительницы:

— А что такое лобзал?

Лицо Нины Петровны покрылось красными пятнами. Вопрос Ирки остался без ответа.

Слово снова взяла завуч:

— Я считаю, Пушкин не мог написать такого стихотворения! Это грязная пародия....

СССР стать не получалось.

Поначалу все ладилось, но постепенно отношения с директором сошли на нет. И научные статьи в соавторстве выходили, и авторские свидетельства. Но вот давали мне понять, что я persona non grata. Молодым был, глупым... Только потом понял, — ну, не подписывал я на полигоне акты о перерасходах того самого химпродукта в моих проектных экспериментах, несмотря на настойчивые просьбы. В нормы укладывался, но вот чего-то не понимал. Понял потом — смотри послесловие. Дошло до того, что кандидатскую диссертацию пришлось защищать в другом совете, хотя в институте был свой -и даже по докторским.

И сразу же после защиты написал ожидаемое от меня заявление на увольнение. Замдиректора по кадрам подписал не глядя, а вот директор прочитал! Он вообще ВСЕ читал. Короче, перезвонила его секретарша, и, прыская от смеха, передала рекомендацию — переписать по форме. Точнее — убрать последние два слова. А заявление звучало так — "Прошу уволить меня по собственному желанию, совпадающему с Вашим". Вопрос — " а где ошибка? " оказался риторическим. Заявление я переписал, отработал месяц по КЗоТу. И все...

Текст заявления же вошел в фольклор института, наряду с другими интересными случаями. Если этот окажется читателям интересным, расскажу и другие, более разнообразные, но уже не со мной призошедшие.

Послесловие. На этом можно было бы поставить точку, но вот через полтора года, в июне 1992, по всем новостям сообщили об аресте директора. Многих бывших коллег пригласили на дачу. Дачу показаний. Ко мне же не обращались. Приговор директору — 8 лет строгого режима. Ну, эти самые химпродукты оказались на юге, на спорной территории между двумя уже бывшими союзными республиками.

А институт существует до сих пор — химпродукты всегда нужны. И все совпадения с реальными событиями и людьми — не случайны.