— работай, плати, терпи и не фантазируй.

Потом молодёжь была до 25.

Я подумал: ладно.

25 — это ещё молодёжь.

Там человек хотя бы внешне ещё не спорит с этим определением.

Потом сделали до 30.

Потом до 35.

Теперь — до 39.

И у меня уже ощущение, что государство не повышает возраст.

Оно просто отказывается меня отпускать.

Я уже и сам морально приготовился стареть.

А мне говорят: нет-нет, ты побудь ещё молодым.

Просто молодым… с износом.

Когда пенсионный возраст подняли на пять лет, и молодёжь тоже подняли на пять лет, я понял: у них просто на всё один метод.

Если проблема есть — сдвинуть сроки вправо.

Возраст, ожидания, горизонт планирования, а лучше — вообще гражданина целиком.

Ты не старый.

Ты обновлённый молодой.

Ты не предпенсионер.

Ты перспективный человек с пробегом, но без гарантии.

По паспорту у меня, может быть, ещё юность.

А по позвоночнику — уже расширенное заседание регионов.

Я встаю так аккуратно, будто внутри меня что-то нельзя расплескать.

По бумагам у меня расцвет.

А по утрам — подъём без резких политических движений.

И вот это всё теперь официально называется молодость.

Молодёжь до 39 — это когда тебе в анкете пишут

"молодой специалист", а в аптеке уже спрашивают:

"У вас наша скидочная карта есть? "

И самое унизительное, что есть.

Потому что на работе тебе ещё говорят:

"Ну вы же молодые, энергичные".

А в аптеке:

"Возьмите вторую упаковку, по акции".

То есть в одной части города я надежда страны, а в другой — постоянный клиент.

Организм вообще не в курсе государственных решений.

У него своя отчётность.

Колено щёлкает честнее Росстата.

Спина говорит правду без согласования с профильным комитетом.

Вообще, конечно, удобно.

Если человек плохо себя чувствует в 38, можно сказать, что это не возраст.

Это просто молодость подходит к климаксу.

Причём у нас, если надо, и климакс могут оформить как меру поддержки населения.

Не конец этапа, а расширенный сезон чувствительности.

Я смотрю на всё это и понимаю: мне всю жизнь не давали стать кем-то окончательно.

Сначала не дали нормально побыть ребёнком — сразу школа, дисциплина, форма, строем.

Потом не дали закрепиться во взрослости — теперь, оказывается, я опять молодёжь.

То есть я уже дошёл до того возраста, когда организм просит покоя, а государство — чтобы я ещё немножко побыл будущим.

Особенно трогательно, что у нас есть люди, которые десятилетиями прекрасно выглядят как молодёжная политика в человеческом обличье.

И главной комсомолке страны уже, мягко говоря, не 19.

Но тут только уважение.

Не каждый способен так удерживать образ молодости, что в какой-то момент уже не он держится за молодость, а молодость — за него.

И тут я вдруг понял: а ведь у меня снова появился шанс на советскую мечту.

Я был пионером.

А в комсомол не успел.

Страна закончилась раньше.

И мне тогда было обидно.

А теперь, если так дальше пойдёт, я, возможно, ещё и в комсомол вступлю.

Причём раньше, чем выйду на пенсию.

Если вообще когда-нибудь выйду.

Я вообще был человек светский, рациональный.

Но в последнее время становлюсь религиозным.

Потому что слишком многое теперь держится исключительно на чуде.

И моя молитва проста:

Господи, останови Землю, я сойду.

С моими доходами я уже чувствую себя зайцем в этом поезде.

Еду неизвестно куда, а билет дорожает так, будто я еду в СВ и ещё морально порчу вагон.

И огради, Господи, фонтан идей на Охотном Ряду высоким забором и санитарной зоной.

Потому что каждый раз, когда они что-то уточняют, моя жизнь почему-то становится либо длиннее на бумаге, либо дороже в реальности.

И даруй мне, Господи, не новую возрастную категорию, а что-нибудь уже материальное.

Не статус.

Не формулировку.

Не расширенный диапазон молодости.

А пенсионный билет.

И желательно раньше, чем комсомольский.

И сильно желательно — раньше места на кладбище.

Аминь.

— вежливо отказываюсь, я на тот момент был один анестезиолог на всю округу, неровен час — понадоблюсь.

И как в воду глядел, аппендицит в приёмном отделении, 13 лет.

Вместе с Петровичем идём смотреть пациента.

Тут я отвлекусь: пациентка, рослая русая деваха приехала не одна, а в сопровождении фельдшера, из "Академии", так местные шутники назвали школу-интернат для умственно отсталых детей, коих хватало в условиях эпидемического алкоголизма.

Директор там был и врачом, дело вёл очень толково, необычно хорошие условия, дети поступали оттуда чистые, в хорошей одежде, явно хорошо питающиеся и ухоженные.

Порядок у него был полный, судите сами: с больной приехала тамошняя фельдшерица, с папкой истории жизни этой девочки.

Все прививки, все детские болезни, рост, вес, анализы — аккуратно и подробно. Я, честно говоря, и в столице такого не видел.

Просмотрел, ничего особенного, вес запомнил, аллергий на лекарства нет, Петрович пощупал живот — явный аппендицит, нажал на правый бок и резко отпустил — девочка аж подпрыгнула от боли, всё ясно, едем в операционную, быстро закругляюсь с осмотром: зубы целые, крепкие, легкие чистые, сердце — немного глуховатые тона, короче, рутина.

Ввожу в наркоз, всё штатно, взлетели, Петрович разрезает справа, по классике и… оттуда выскакивает сигмоидная кишка, коей там находится не место. Вложил обратно, поискал другую петлю — и опять вынул не то. Я, грешным делом, мысленно обложил Петровича, время позднее, а он дурака валяет…

А Петрович остановился и задумался… и вот тут его многолетний опыт сокрушил моё молодечество — Мишка, послушай её сердце!

Да слушал я её сердце, в приемнике. Послушай ещё раз, слева и справа. Пожимаю плечами, залезаю под стерильные покрывала и слушаю, ну, глухие слева, как я и говорил — двигаю стетоскоп вправо … и тона сердца становятся звонкими, громкими, как и полагается детям.

Растерянно докладываю Петровичу о своём открытии — Петрович, у неё тона справа сильнее чем слева.

И вот тут старый пропойца посрамил столичного врача, всё поняв за минуту! Эх, [ман]да ты облоухая! И с этими словами делает симметричный разрез — теперь уже слева, в разрез выскакивает здоровенный сильно воспалённый и очень сердитый аппендикс.

Техника у Петровича была отменная, старой школы, минут за 10 он закончил операцию, я разбудил пациентку и перевёл в палату.

Декстропозиция, полный поворот внутренних органов: сердце справа, печень слева, кишечник развёрнут на 180 градусов, редчайший диагноз, большинство врачей за всю свою карьеру с таким не встречаются…

Мне же его поднесли на блюдечке с голубой каёмочкой — Миша, на вот, редчайший диагноз, поводи стетоскопом, молодой [ч]удак — и будет чем гордиться до седых волос!

До мема "Это фиаско, братан" было ещё лет 30 — но это было именно фиаско, позорное и неисправимое.

Почему неисправимое?

Судите сами — в следующие 40 лет моей медицинской карьеры — я больше никогда не встречал эту редкую патологию.

Польза от такого косяка, тем не менее, была — поутихла самоуверенность, вдумчивости стало больше, а уж технику аускультации я довёл до совершенства.

С Петровичем я, однако, поквитался — спас старого пьянчугу от гангрены ног, вызванной дешёвыми польскими джинсами, моя старая история.

В американской системе тренировки врачей есть одна любимая поговорка — если вы слышите цоканье копыт за углом — то вероятность увидеть лошадь значительно выше чем увидеть зебру!

Правильная поговорка, ничего не скажешь — пока из-за угла не выйдет зебра — которую ты примешь за лошадь, поскольку ты был натренирован видеть лошадей! И потом всю жизнь ты будешь ждать вторую зебру — как жду её я, каждый день…

Увы, пока не дождался…