С начала мужик из девятки на эти потуги не реагировал, но потом это дело его достало и он послал быка из мерена на х[рен]!

Дядька из мерена расстроился (обиделся наверное, не дали чисто пальцы погнуть), вылез из мерена (не поленился) и швырнул девятке в заднее стекло небольшой но тяжелый и железный предмет, в следствии чего стекло у бедной девятины с легким звоном обвалилось.

Дяденька из девятки посмотрел на разбитое стекло, дoвольного собой нового русского, и сел в девятку. После чего девятина взревела и рванула назад, своей попой прямо в рыло мерену.

Видать мужику из девятины это развлечение понравилось и он начал долбить своей девяткой мерен по полной программе, до тех пор пока девятка не приказала долго жить.

А новый русский наблюдал за этим зверством, как это не странно, с олимпийским спокойствием. После того как девятка была убита а мерен изрядно покоцан, хозяин девятки тихо и мирно слинял с места событий. Новый русский не стал ему препятствовать, типа машина то его тут, куда мол он денется.

Новый русский вызвал милицию. Надо было видеть его рожу когда доблестная, честная и сердцу дорогая милиция довела до его сведения, что девятка, которой разбили его мерен была 20 минут назад угнана из соседнего двора, а убийца мерса был ни кто иной как угонщик и по этому у него просто не было ключей от бензобака!

только для хворей и профилактических осмотров, как в этот приезд.

Я спросил, что держит его на этом свете. Какие привычки помогают ему оставаться в веселом расположении духа и в добром здравии. Тут он оживился:

— Птицы, конечно! — и давай перечислять, кто к нему из леса прилетает, кого чем кормит, кто с кем дерется, кого дед отваживает от своей кормежки — он невзлюбил приставучих соек и ворон. Был убежден, что корм они способны добыть сами, жрать горазды, и нечего им кормиться с его пенсии. Расплодились сверх меры. Их вокальные данные он оценивал как отвратительные. Нет достойных песен — нет корму!

А вот редкие, певучие, мелкие лесные птицы — тут он сходу высыпал множество названий, из которых я знал только пеночку и синичку — совсем другое дело!

Но и их надо оберегать от постоянной халявной кормежки, чтобы не разленились добывать еду сами. Вот что с ними будет, когда я умру? — спросил он философски.

Дед помогает птицам в реально трудных ситуациях, когда вопрос для них становится о жизни и смерти. Ядреный мороз ударил или дожди сильно затянулись, особо не полетаешь. Но рад им каждое раннее утро. Платит как певцам, понемногу — за качество пения отсыпает немного корма. Четко понимает, кому что нравится. И вообще установил жесткий режим — очередность выступлений. Каждая птаха знает, когда ей петь, когда накормят и когда прогонят.

Честно говоря, позавидовал я этому человеку. Хотя мои 56 лет все-таки лучше, чем его 97. Он был счастлив, а я нет. Меня жизнь начала заколебывать, всё лучшее видел и испытал, восхитить меня трудно, работать и творить всё более лень. Меня б гарем разве что мог бы оживить в дюжину красавиц — больших любительниц ceкса, бани, велика, массажа, восторженных фанаток моих писаний. Хватил бы виагры — и вперед! Но тут только одна жена осталась, и она не любит баню. Скучно жить в цитадели добродетели!

А этот старец, готовый спокойно помереть хоть на следующий день — счастлив! Глядя на него, вспомнил, что сам был такой же. Но только в детстве — когда мне не нужно было ни ceкса, ни кофе по утрам, ни пива на ночь, ни сигарет каждый час, ни уйму денег на прихоти, ни чудес роботоспособности на работе.

Что старый, что малый — мудрое наблюдение. В детстве мне тоже нравилось кормить и слушать певчих птиц. Дышать свежим воздухом, рано просыпаться. То, что я всё это потерял в городской суете — это был не разумный выбор мой, а моя глупость и необходимость. С молодости привык, что чем больше город, чем ближе живешь к центру, чем бензиновей ароматы, тем больше денег мне платят. Очень поздно я достиг того духовного возраста, когда накормить стаю певчих птиц мне приятнее, чем съесть кусочек эксклюзивного плесневелого сыра самому. Поставки этого сыра прекратились, особо не грущу. Российские певчие птицы сохранились, им рад, жизнь продолжается.

И вообще понял, что самое счастливое время моей жизни было вовсе не то, когда я потребил чего-нибудь — съел, выпил, выкурил, износил, изъездил или оттр@хал. От этого остались только смутные приятные воспоминания. Надежно смываемые ныне возрастным склерозом. Оставалось вовремя сходить на унитаз или на помойку, избавляясь от остатков потребленного.

Но самое лучшее для меня было, когда я дарил — ласки, песни, танцы, шутки, мысли, нужные или красивые вещи, клубнику или лимонник с дачи — своим любимым, родным и близким, случайным незнакомкам. От радости жизни, от избытка сил и ресурсов, которые сами по себе мне лично не нужны в таком количестве.

Мне всегда нравились солнечный свет, свежий воздух, могучий лес, чистая вода, живописные виды, хохочущие девушки и скачущие лошади — никто мне не выставлял за них никогда никакого счета. Свое лучшее я дарил, но и мне самое лучшее просто дарилось.

Или вот эти мои рассказики на ан. ру — это же не просто стайку птиц покормить, а миллион читателей развлечь. И не просом каким-нибудь, а забавными случаями и отсветами моей души. Получилось — ощущение радостное. Съездил в тропики, хорошо было — но счастье что вернулся. И эта тоска возвращаться к работе. Доказывать что-то коллегам, для меня очевидное. Писать эти бесконечные записки с настойчивостью офисного дятла.

— А дятлов вы кормите? — спросил тогда я деда. Он нахмурился:

— Дятлов — никогда! Это сильная птица. Каждый разожравшийся дятел на халяве — это несколько сгнивших от червей деревьев. Его жизненный путь — их спасать. А я спасаю птиц слабых, певчих. Которых сильные птицы клюют и закаркивают, но слушать их самих невместно.

Не хватает таких могучих дедов-спонсоров в нашем шоу-бизнесе, печально подумал я. И спросил деда напоследок:

— Ну хорошо, а если не птицы, а люди? Их вы покормите, когда попросят?

Дед задумался, но быстро нашелся.

— Отношусь к людям пожалуй так же, как и к птицам. Если пурга какая, вьюга, заблудился человек в лесу, вышел едва живой замерзший — покормлю конечно чем придется, и ночлег дам. А если он оттает и на гитаре сыграет, споет хорошо — полезу в погреб, подымусь с бутылкой коньяка. Но приручать его, раскармливать и спаивать не буду. Пусть дальше сам живет — грозно сверкнул дед очами.