Рассказывал детям перед сном, как получил шрам на лбу.

В парке Шевченко в Днепропетровске, почти у входа, была детская площадка с потрясающими качелями: это были стальные петухи, подвешенные на длинных прутьях не поперек, как на обычных качелях, а вдоль, как лошадки, и если хорошо раскачаться, они взмывали метра на три над землей.

Это был настолько невероятный опыт для советского ребенка, что оседлать петуха было почти невозможно, вечная очередь, и однажды, когда мне было года четыре, я, увидев из песочницы, что один из петушков освободился, рванул к нему со всей скоростью, доступной для моих коротких ножек, и пока бежал — другой малыш забрался на качели, раскачался, и петух клюнул меня в лоб своим железным клювом. Было много крови, в больнице зашивали голову, сотрясение мозга и шрам, который со мной остался навсегда.

На этом месте моя восьмилетняя дочь разрыдалась, "Папа, ведь ты бежал своими коротенькими ножками, бежал так медленно, и не заметил, и он клюнул". Легко, конечно, манипулировать детьми с помошью этих "коротеньких". Но кроме мамы и дочери вряд ли меня еще кто-нибудь когда-нибудь так искренне, от сердца пожалеет. Четырехлетнего или 45-летнего. И как много это значит на самом деле.

Потом дочка сказала, что они должны были обить клювы петухов мягким материалом. А я ответил, что весь мягкий материал в той стране, где я рос, ушел на производство танков и ракет, и на одном из ракетных заводов сделали, скорее всего, и сами удивительные качели. А потом я сказал, что и страны той, к счастью, давно нет, и качели снесли.

И дочь разрыдалась снова, потому что я, своими короткими ножками, никогда больше не смогу снова побежать к тем петухам.

И тут у меня тоже навернулись слезы, по совокупности.

Зачетная сессия. Вечер. Пьянка по поводу сдачи очередного зачета уже подошла к концу, и студенты расползаются по домам. Кто — пешком, кто — на троллейбусе, кто — на метро. Одному из студентов, (изменим его имя, пусть будет Славиком) надо по кольцу до Павелецкой (или до Таганки, или еще до какой, да, в общем, не так уж и важно, дело было где-то на кольце), там — пересадку и далее. Славик сидит в вагоне, клюет носом и засыпает. Просыпается, когда слышит по динамику "Осторожно, двери закрываются, следующая станция — Таганская", — и следом — звук закрывающихся дверей. Блин, проспал! — думает Славик и решает проехать еще кружок по кольцу и снова засыпает. Через некоторое время будит его та же самая фраза и стук закрывшихся дверей. Славик решает поспать еще немного и уж обязательно выйти, когда снова приедет на Павелецкую, и снова засыпает. Через некоторое время его будит та же самая фраза, но двери еще не закрываются. Славик вскакивает со скамейки, подлетает к дверям, но немного не успевает. Двери захлопываются перед его носом и... трогаются с места и вместе с вагоном скрываются в тоннеле. Славик удивленно оглядывается назад и видит каменную лавку, на которой он спал все это время.

Этого дома жители посёлка боялись. В нём стоял деревянный ящик с большим знаком радиации и круглым иллюминатором, за которым что-то таинственно светилось синим. Ещё на ящике была розетка, и по вечерам люди с ужасом наблюдали, как хозяин смотрит воткнутый в эту розетку цветной телевизор.

На мужика настучали. Трое военных с дозиметрами ДП-5 всю дорогу думали, как бы сделать изобретателя "злым, но тихим". Но тот, открыв ящик, показал, что там почти пусто, если не считать синей лампочки (светодиоды тогда быть синими ещё не умели) да феррорезонансного стабилизатора для телевизора. Всё это питалось от настоящей розетки под столом.

— Ты зачем это сделал? Нас, военных, до полусмерти напугал, а их и подавно!

— От воров. Пусть думают, что у меня всё фонит.

— Завтра же выставим твой ящик на улицу в открытом виде, пусть все увидят, что там на самом деле, и успокоятся.

— Да вы чё? Завтра же ограбят. У меня единственный цветной телевизор на весь посёлок!

Покумекали и нашли выход. В части нашлась типография со строкоотливной машиной. Набрали листовку и отпечатали тираж, который затем расклеили по заборам.

Там печатным по белому было написано, что самодельный реактор прошёл проверку на безопасность, и что теперь у мужика есть на него разрешение.

Цветной телевизор доработал на том же месте до полного физического износа.

Дас ист фантастиш!

Сейчас утверждают, что немцам после 12ти лет рейха понадобилось целых тридцать лет, чтобы усвоить его уроки и почувствовать вину за содеянное.

А моя история произошла в начале 90х. Вдохновленные перестройкой и открывшейся возможностью искупить свою вину, немцы кинули клич о дружбе семьями. Я прочла об этом в КП. Уже почил в бозе Советский Союз, а жила я в Минске, но, была- ни была, написала в КП письмо о своей семье. Где-то в сентябре написала. А под НГ по новостям увидела сюжет, как москвичи встречают в Москве семьи-"побратимы" из ФРГ.

— И кто бы сомневался, — подумала я и забыла про это дело. Как вдруг где-то в марте получаю первую посылку и первое письмо! От Ингрид и Инго, семьи из Баварии. Так мол и так, извините за задержку, нам пришлось долго за вас бороться, потому что папа Инго наказал нам обязательно помогать кому-нибудь из Беларуси.

... Мы встречались потом. В Минске. И Инго рассказал мне, что его отцу под Минском русский солдат саперной лопаткой изуродовал лицо. Сколько операций он перенес — не сосчитать. А сыну наказал — езжай и попроси прощения.

В первый вечер сидели мы за столом с русским разносолом. Вдруг звонок из Германии. Отец Инго. После телефонного разговора Инго нам говорит: Отец боялся, что вы нас убьете. А я ему сказал, не переживай, папа. Ем борщ и пью водку!

К 1914 году Германия была абсолютным мировым монополистом в производстве высококачественного оптического стекла (знаменитое йенское стекло). Когда началась Первая мировая, британская армия внезапно оказалась без "глаз". Снайперские прицелы, артиллерийские дальномеры, бинокли для пехотных офицеров и флота — всё это оказалось в катастрофическом