Тут недавно товарищ был в гостях. Пили вкусное крепко-алкогольное пойло, закусывали жареным, болтали про разное. Рассказал он, как женился. (дальше — от первого лица, чтобы два раза не вставать)

Тогда, говорит, был в пионерском лагере. 92-ой, наверно, год. Всё уже валится, но система — работает по инерции. По возрастам определяли в отряды: первый — самые старшие, 15-16 лет. Я во второй попал, 14 с некислым лих[рено]м. Дня два все спокойно проходит, а на третий ко мне подходит камрадо-соседо по палате, нас по четверо селили, и говорит русским языком:

— Тебе через два дня драться.

— С чего бы это?!

— Ну как же, всегда первый и второй отряды типа выставляют бойцов и лупятся до первой крови, или дальше ещё, а потом проигравшие всю смену другой отряд сигаретами снабжают и бабло дают! Ты што, не в курсе?! Вона, гляди — видишь того татарина, он против тя будет, ты у нас в отряде самый здоровый (а друг тогда уже где-то 62-64 весил, для его возраста — лосяра совсем некислый)

А там татарин такой подтягивается на турнике — раз, раз раз, и этот раз как-то ни фига не кончается. Хотя сам упитанный, но видно — что мышца не от дурного жира, а в плепорцию.

— Ладно, говорю, подготовлюсь. Спасибо, что предупредил.

— И сам так на татарина — зырк, зырк мрачно.

На воротах футбольных подтянулся пятнадцать раз — мол, пусть видит.

Показал ему кулак издалека — татарин так голову наклонил и ухмыльнулся непонятно.

Вечерком дрын из забора выломал, на футбольном поле, где, мол, схватка намечалась, кинул под лавку за бордюр, чтобы не шибко заметно было, если что — схвачу да нахлобучу, русские ж в историческом итоге всегда татарам вламывали, и тут не посрамлю честь страны, супостату по балде накидаю, не видать ему дани с русских! Будет тебе взятие Казани, думал.

Он, правда, потом рассказал, башкиром оказался, ну так что же, и Бишкек теперь не брать... или где там эти кочевники живут?!

На следующий день в столовой поутру увидел его, вызвал — поболтать на поле. Провести решил разведку боем.

Ну, и поцапались через слово, по мордасам друг другу закатали, я дрын вытащил, ни разу не попал, вертлявый, падла, хоть и упитанный, погнался за ним, он мне камнем синяк на ребре поставил. Резвых каких татар стали делать, понятно, отчего иго было! Треснул дрыном ему по башке, промазал, тут, — чую мне как в допу пинок влетел и по шее шмяк. Очнулся тока в столовой, нас туда принесли. Вожатые, суки спортивные, двое — поймали меня, один не расчитал да и приложил со своей тхеквандосской души, кто ж знал, что этих уродов тогда с секции набрали, да эта падла еще и отслужила — как вдарил, так уж и вдарил, потом извинялся, тыж, говорит, дурак с дрыном — чего делаешь — непонятно, зачем — совсем неясно; озверина нажрался, что ли? Ну, так я аккуратно и... чисто на автомате.

Рожа вся припухла, хорошо не убил, говорю. Ты тока заявление не пиши, я тебя прошу, — говорит.

Положили нас в "клубе" — ну, там где шахматы, малый пеннис, - то есть настольный теннис — и прочие развлечения стояли. Ободраны оба, все в царапинах, синяки и прочая фигня, Хакима рядом положили, вожатый — Валера сказал:

— Будете бузить, обоим ноги поломаю.

Про заявление дипломатично промолчал, но было и так понятно — ему проще списать два неустановленных трупа, чем отчитываться за двоих побитых подростков. Ни скорой, ни милиции не вызывали — фельдшер при лагере справилась.

Лежим.

Повариху-вторую дежурной посадили при входе на стуле с газетой. ЧП все же никому не надо, пока — решают своими силами. Да и повреждений — никаких, так, еНдура, за день заживает. С нами, ясно, провели беседу — мол, так не так, родителям шибко не болтать — вы же мужчины уже и все такое.

Растрынделись с Хакимом.

— И как ты меня бороть собирался?

— Ты ваще о чем, а?

— Ну так между первым и вторым отрядом... типа драка... — начал я уже понимать.

— Ты совсем больной? Себе там по голове палкой не бил? Какие драки!

— Ну, Сирожа! Ну, сосед!..

— И пересказываю — мол, так и так.

Хаким-татарин, мудрый оказался. Он сразу сказал:

— Ты тока смотри, чтобы Сирожа раньше времени не смотался.

— Тока в зубы я ему первый буду бить!

— Добро! — весомо заметил сосед, и мы уснули под ночник поварихи.

Заболтались так. Оказывается — соседи, через две улицы живём, то-то думаю, лицо знакомо, после школы видел я его пару-другую раз.

В общем, никто не пострадал. Кроме, конечно, Сирожи, которому табуретками набили пальцы на ногах и два-пятьдесят раза вразумляюще треснули по морде, чтобы больше таких приколов не устраивал.

Койка Сирожи опустела на следующий день, он как раз после сорок первого раза по роже почему-то запросился домой, наверное — дела, индюшка недоенная, или корова непрополотая, хлопоты свои. Туда как раз и перехал Хаким. А ще через три дня — к нему родители с визитом. И с ними сестра Хакима, лет ей тогда 11-12 было, Гуля. Гюльнара.

Чего-то зацепились языками, обзывались, "письками" и матюками по-детски дразнились. Водой ее брызгал около машины из бутылки, матушка её нас разнимать кинулась, Хаким её так технично остановил — мол, молодые бранятся, только милуются. Тут мы и утихли, конечно — ага, а то еще запоют "жених и невеста, тили-тили тесто!".

С Хакимом потом крепко срослись, — благо рядом. Гулю каждый день видел, приглашал на свидания.

Выросла девушка.

В 95-ом, мне 17, ей 15 — убегали даже на острова, брал лодку у дядьки, сам грёб, по три дня там отвисали, на Волге ничего не поймать в протоке - просто нереально, на уху всегда наловишь косынкой. Мама ее кричала — как так, нельзя! Не пущу. В штыки были.

Выпускные, институт, оба с первого курса — вылетели. Он в десант, я в десант.

Обещала ждать.

Хаким-то раньше меня вернулся, стопу оттяпало миной, спасибо ребяткам, вынесли; бодро прыгает на протезе, если не знать, что инвалид — так и не приметишь ни разу, я же говорю резвых татар стали делать нонче, хоть они и башкиры, бусурмане — один фиг, мало им Чудского озера... а, там не про них? Но Хакиму-то как-то похрену, ногу уже не вернуть. Жаль, говорит, нас там, татар не было на Чудском озере — мы б лыцарям етим показали б куда ветер дует, да как в [п]опу задувает! Два пулямёта... а?

Не было их тогда? Да пох, три залпа из хороших луков — ты вот меня всё татарином зовёшь, а яж башкир! Мы бы их!..

Что сказать?

Это он сдуру себя башкиром считает. А так — русские мы.

— Тока пусть сунутся к нам, — заявляет.

— Мы, тока протез пристегнём!

Да дубину возьмём!

В 99-ом, по конце года, так и обженились мы с Гюльнарой.

Тёща, конечно — я вам не позволю! Растила не для тебя!!! Да как... Тесть молчал, что с него взять, старый подкаблучник.

Хаким тут как треснул кулаком по столу, а как раз сидели впятером за столом.

— Или, мама, — или. Друг мой, уж сколько лет знаю, хуже он Гульке не сделает, а если сделает... Лично прирежу.

— Ну, — говорю, — хоть приятно будет помереть от друга... Не парьтесь, Анна Геннадьевна, сами понимаете — вот вы когда за татарина замуж...

— Мы башкиры! — рявкнул Хаким.

— Ну... наполовину!

Самый главный башкир — тесть - тока кивнул, а маме Хаким тыкнул пальцем на прильнувшею в моему плечу Гулю, и сказал:

— От оно как.

— После чего чокнулся со мной полной рюмкой (я же говорю — щас хороших татар стали делать, наливают грамотно, хоть они и башкиры) и закусил салом с чёрным хлебом.

Потом в начале 2000-го, на излёте бесноватых девяностых, открывали магазин с Гюльнарой, приехали нам крышу предлагать, тут Хаким был, на компе игрался в "Дума второго", вышел, рассказал парням такое, что больше никто и никогда не появлялся рядом.

Мы, — говорит, — в 2002-ом первую девочку родили.

Годик — вторую.

Еще годик — сына увидели.

Потом — ещё дочку.

И каждый раз Хаким проставляется в полный рост. И теща балдеет, и радостеет. А тесть, конечно, молчит, и пьет — старый подкаблучник.

Я ж говорю — хороших щас стали татар делать, хоть они и башкиры.

Ну, за дружбу народов!

"В Академии наук

Заседает князь Дундук.

Говорят, не подобает

Дундуку такая честь;

Почему ж он заседает?

Потому что [п]опа есть".

Даже не зная контекста, вы, вероятно, слышали эту едкую эпиграмму, которую Пушкин посвятил Михаилу Дондукову-Корсакову, вице-президенту Академии Наук.

И если я попрошу вас объяснить, как

Я лежала около недели в больнице из-за сложных операций. К слову, операция на пересадку сердца. Я медленно умирала, но мне повезло. Нашелся донор и операция прошла успешно. Прошлой ночью мне не спалось, решила прогуляться по больничным коридорам. Проходя мимо очередного отделения, заметила хирурга, который меня оперировал. Он сидел на окне, пил кофе. По его щекам текли слезы. "Садись. Я не кусаюсь. Прозвучало иронично" — сказал он мне. Я облокотилась на стену, стараясь не издавать лишних звуков. "Вот ты выжила. И я этому безумно рад. А вот маленькая Алиночка — нет. Она больше ничего не увидит. И я не смог ничего сделать" — тихо всхлипывая, произнес он. После меня он оперировал маленькую девочку, которая попала в автокатастрофу. Врач провел в операционной около 10 часов. Но она все равно умерла. Он еще долго плакал, лежа на моем плече. Врач, спасающий жизни, убивает себя, если он не смог уберечь кого-то от смерти. На его сердце намного больше шрамов, чем на моем, любого из нас.

Почему собаки живут меньше людей

Меня, как ветеринара, вызвали осмотреть 13-летнюю собаку по кличке Батута. Семья ожидала чуда. Я обследовал пса и понял, что он умирает. Я ничего не мог сделать...

Батута был окружен своей семьёй.

Маленький сынишка хозяев пса казался таким спокойным, напоследок обнимая собаку. Я задумался, понимает

Видела несколько историй про "отпрашивания" и "отпуска". Хочу внести свою лепту. Не для нравоучений. Просто до сих пор не могу понять мотивацию поступков отдельных людей.

Работала я в одной организации. Ни дружеских, ни приятельских отношений у меня там не завелось, как-то никто не горел желанием мне помочь, так что до всего приходилось