Но в начале августа 37-го он вернулся домой поздно вечером и сказал жене — "Меня скоро возьмут". На их управление спустили квоту — к такому-то числу выявить столько-то врагов народа. У всех руководителей управления были семьи. Все понимали, что будет, если квоту не набрать. Начальник управления предложил распределить квоту в равных долях по всем отделам. Дед, его зам, взорвался и послал всех нафиг.

Ждал он ареста довольно долго — до конца августа, когда наступил контрольный срок. Почти все показатель выполнили успешно, некоторые даже перевыполнили. Да только забрали в конце концов всю верхушку управления подчистую, независимо от показателей. Все признались под пытками и написали друг на друга всякое, все были расстреляны. Кроме деда. Он получил десятку, пережил войну на Колыме, потом ещё пятёрку. Вышел на свободу ещё до реабилитации, отсидев оба своих срока сполна. Потом получил пенсионера союзного значения, большую квартиру по месту последнего ареста, в Ростове-на-Дону, и вернулся к жене, которая его дождалась.

Когда грянула реабилитация, разрешилась и загадка, мучившая многие годы семьи арестованных. Дед сел первым и отделался лёгкой десяткой, а после него пошли остальные аресты, и никто из начальства не остался в живых. На запрос в прокуратуру прислали протокол военной коллегии с формулировкой "своей вины не признал" и мятые протоколы допросов с какими-то бурыми пятнами и той же неизменной формулировкой на каждом.

Лагеря только немного сломили его — он стал сентиментальным. Увидев издали милиционера, немедленно переходил на другую сторону улицы. И на его лице было при этом такое сдержанное отвращение, что весь наш недобитый род спустя годы помнит.

К сожалению, я очень мало знаю о своём деде. То, что слышал в детстве от бабушки, иногда начинал понимать и ценить уже во взрослой жизни. Однажды с завистью вспомнил, что дед умел принимать решения мгновенно, формулировать кратко и ясно. Он диктовал машинисткам свои тексты приказов и официальные письма с ходу, набело, ни разу не сделав ни единой поправки. Я так не умею, только учусь.

Может, этой истории место на другом сайте, но у неё случилось весёлое продолжение, буквально несколько месяцев назад. На наше управление спустили квоту из министерства – сократить 10% персонала в месячный срок. И знаете, вроде время другое, а в реакции начальства не изменилось ничегошеньки за эти годы. Вроде все приличные, милые люди, только вот срок больно жёсткий. Тут уж не до разбирательств, в каком отделе балду парят, а где людей не хватает, и на что уволенные жить дальше будут — своя голова полететь может. Решение начальства мне живо что-то напомнило — чтобы никого не убидеть, квоту распределили по отделам в равных долях. Все начальники отделов напряженно промолчали, перебирая в голове кандидатуры. А я вдруг вспомнил, что дед мой очень хотел сына, а рождались только дочки. У него бы обязательно получилось, просто не успел — когда его взяли, третьей, моей маме, всего 6 месяцев. Я вспомнил, что меня назвали в его честь, как единственного потомка мужского пола. И что сейчас я уже не единственный — у Алексея Андреевича растут два правнука. Знаете, какое это счастье, в наше благополучное время при слове "квота" послать вышестоящее начальство на хер...

Мировая звезда — и какой-то Паустовский?! ( мнение организаторов встречи) Что за бред?! Но всех — на ноги! И к вечеру Паустовского, уже тяжелобольного, наконец, разыскали.

То, что произошло тогда на концерте, стало легендой. На сцену вышел, чуть пошатываясь, старик. И тут мировая звезда, подруга Ремарка и Хемингуэя, — вдруг, не сказав ни слова, опустилась перед ним на колени в своем вечернем платье, расшитом камнями. Платье было узким, нитки стали лопаться и камни посыпались по сцене. А она поцеловала его руку, а потом прижала к своему лицу, залитому абсолютно не киношными слезами. И весь большой зал сначала замер, а потом вдруг — медленно, неуверенно, оглядываясь, как бы стыдясь чего-то! — начал вставать. И буквально взорвался аплодисментами.

А потом, когда Паустовского усадили в кресло и зал, отбив ладони, затих, Марлен Дитрих тихо объяснила, что самым большим литературным событием в своей жизни считает рассказ Константина Паустовского "Телеграмма", который она случайно прочитала в переводе в каком-то немецком сборнике. "С тех пор я чувствовала некий долг — поцеловать руку писателя, который это написал. И вот — сбылось! Я счастлива, что я успела это сделать"

Атмосферические условия: вечер, воскресенье, предзакатное солнце. Штиль. Тепло. Середина сентября.

Понятно, что в это время стада очумелых дачников (я в их число затесался по случаю от безвыходности положения) бороздят дорогу в сторону "домой", то есть от финки к Петербургу, однако и встречный поток — будь здоров. Финнам тоже домой хочется, да, заодно, и порожние фуры двигают на границу. Короче, на дороге плотно. Иду первым в своей колонне. Под знаком 60 (что-то они там с дорогой делали, ограничение поставили). И тут справа из леса выходит ЛИС! Рыжий с проседями. По нему видно, что старый и умный. как видно — не скажу. Но когда ЛИС подошел от обочины к асфальту и остановился, медленно повернув голову налево — я стал тормозить. Педалью тормоза, разумеется.

Потому что зверь смотрел прямо в глаза. Наплевать, что за мной хвост машин в тридцать — я останавливаюсь. ЛИС, убедившись, что ему уступают дорогу, медленно, с достоинством поворачивает голову в положение "прямо" и начинает переходить трассу (трасса-то всего ничего, две полосы, да по пол-полосы каждая обочина). И КАК он это делает!

Иноходь, хвост (пушистый, и, похоже, причёсанный!) вверх.

Доходит до середины дороги. Останавливается. Поворачивает голову направо. Встречный поток уже стоит — водила-дальнобойщик аж из окна своего роскошного американского "паровоза" высунулся. ЛИС оценивает ситуацию. Поворачивает голову в положение "прямо" и медленно, не меняя положения хвоста переходит вторую часть дороги (через двойную сплошную, но покажите мне гаишника, который бы за это его оштрафовал), и не оглядываясь уходит в лес.

Аплодисменты (моя семья и вправду аплодировала)!

Занавес.