из-за вкуса! Из-за ощущения статуса. Мы на этом заработаем. К первому апреля.

Инвестиционный раунд нашего гаражного холдинга составил ровно 1000 рублей. Скинулись по пятьсот. На эти деньги купили две бутылки безалкогольного вина, колу, рулон фольги и пару пустых бутылок с пробками в хозяйственном. Вино смешали с колой прямо в тазу — получился коктейль цвета запёкшейся крови. Разлили по пустым бутылкам, запечатали, а этикетку "Ch? teau de la Gar? ge. 0% алкоголя, 100% понтов. Price: 250 000 $" Серёга сгенерировал в нейросети. Короны свернули из фольги — тоже по одной на каждую.

Дальше начался "криминал". Мы взяли нашу заначку — 1000 долларов, единственный оборотный капитал, который мы не тратили, а гоняли по кругу. Сначала по-честному, руками:

— Я покупаю у тебя корону за четверть лимона! — объявил Серёга и торжественно выдал мне ту самую тысячу.

— Это первый взнос. Остальное — равными долями.

— Принято, — ответил я, мгновенно оценив масштаб финансовой мысли, и тут же вернул тысячу — первым взносом за бутылку.

Через пару платежей Серёга поморщился: руками — это для лохов, непроизводительно. Приволок из угла старый проигрыватель, примотал тысячу изолентой к диску, и мы сели с двух сторон стола.

— Логика простая, — объявил он, щёлкая тумблером.

— Чья сторона стола — того и капитал. Один оборот — и мы провели два взаимных платежа по нашим рассрочкам. Тысяча от меня к тебе, тысяча от тебя ко мне. Две штуки баксов закрытого долга за круг.

Вертушка загудела на сорока пяти оборотах. Тысяча закружилась, честно меняя владельца дважды за оборот. Мы откинулись в креслах, открыли по бутылке и стали ждать. Через одиннадцать минут и пятьсот оборотов счётчик в голове Серёги щёлкнул: миллион. Мы стали "криминальными авторитетами", провернувшими сделку века — не пошевелив, по сути, и пальцем.

Вручение подарков решено было проводить в гараже. Мы притащили ковёр, повесили гирлянду для атмосферы "аукциона" и пригласили девчонок, завязав им глаза.

Когда они вошли, в гараже пахло бензином, но мы стояли в костюмах с видом киношных мафиози.

— Дорогие, — голос Серёги звучал опасно низко.

— Мы провернули сделку на миллион долларов. Система нас съест, если мы засветимся, поэтому мы легализовали прибыль через предметы роскоши.

Мы сорвали шарфы. На ящике лежали две короны и две бутылки, а рядом — "миллионные" договора.

Ленка взяла контракт, прочитала: "Сумма сделки: 500 000 долларов". Потом посмотрела на нашу корону из фольги.

— Вы совсем с катушек съехали? — прошептала она, бледнея.

— Вы хоть ИП для такой сделки зарегистрировали? Или решили через самозанятость всё оформить? Вы в курсе, что лимит дохода самозанятого — 2, 4 миллиона рублей, а вы тут целый лимон зелени нарисовали? Это же валютные махинации между резидентами! Вас не просто посадят, вас в отделе экономических преступлений со смеху в фарш превратят, когда увидят акт приёмки "короны из фольги" за 250 тысяч баксов!

Мы с Серёгой переглянулись.

— Видишь? — шепнул я ему.

— Они даже не оценили, что мы курс зафиксировали по курсу ЦБ на 1 апреля!

— Вы с ума сошли! — взвизгнула Ленка.

— Вы держите в руках бумаги, где написано, что вы — валютные спекулянты, и еще радуетесь?!

Серёга, как заправский мафиози, медленно достал зажигалку, чиркнул пламенем и поднёс его к обоим договорам. Бумага вспыхнула, мы бросили горящие "улики" в металлический бак.

— Всё, — отрезал Серёга.

— Следы сожжены. Нет договоров — нет налоговой базы. Мы перешли в крипто-режим.

Ленка посмотрела на догорающий в баке контракт, на наши костюмы, на старую "Ладу" и просто легла на верстак от хохота. Юля, поняв, что вся наша механическая карусель крутила на изоленте одну и ту же тысячу, сползла по стене. Гараж содрогался от их смеха.

Самое поразительное случилось позже. Ленка, поправив золотую корону, сделала глоток из своей бутылки, прищурилась и глубокомысленно заметила:

— Слушайте... а ведь послевкусие-то какое... терпкое. С какими-то дубовыми нотками. Реально благородный вкус.

Серёга важно поднял палец вверх, открыл было рот — и промолчал. Что тут скажешь: дубовые ноты в безалкогольном вине с колой — это уже не вкус, это чистое искусство самовнушения.

Мы сидели в старых креслах, девчонки сверкали коронами из фольги, а в баке догорали улики нашего "экономического преступления". Это было лучшее 1 апреля. Ведь какая разница, сколько у тебя денег, если ты умеешь устроить шоу на миллион, от которого у всех вокруг плавится мозг?

красоту, тембр голоса, волосатость. То есть, если вес среднего мужчины больше веса средней женщины на 10%, то Франкенштейн будет весить на 10% больше, чем мужчина. Посчитали, мужики? И так далее — по списку. Так вот. Представь. ОНО выше тебя. Тяжелее. Сильнее. Волосатее. Страшнее. И басовитее. Картинка получилась весьма зловещей…

А далее стали разговаривать с мужчинами, показав им сгенерированное чудо-существо. И вот ведь интересное дело — 100% мужчин отказались жить с этим животным. Даже если. Даже если оно бы закрывало все финансовые потребности. Дело в том, что помимо жуткой картинки для более острой игры воображения добавили жизненных деталей.

Попробуйте живо себе представить, как эта волосатая 2-метровая обезьяна занимает две трети кровати. Храпит, пердит, чихает, кашляет и сморкается так, что в соседнем районе начинают писать об очередной атаке беспилотников. Это страхуилище то орет, то ноет, то впадает в депрессию, молотя кулаком-кувалдой по стене, оставляя вмятины в бетоне. Оно может нагнуть и отыметь вас с утра. Ну, так, чтоб даром не пропадало. Ну вы поняли. Оно жрет вдвое больше вас. От него разит пивным перегаром, потом и грязными джинсами. У него избирательная амнезия, оно не запоминает ничего из того, о чем вы пытались договориться. Каждый день с нуля. Оно не меняется. И считает себя богом.

"Нет", — сказали мужики, — "Спасибо, не надо".

А женщины?

Для них это привычный ежедневный рутинный ад.

К чему я это? Вчера я вернулся из Вьетнама. Удивительная страна, где среднестатистический мужчина не достает мне и до плеча. Но я увидел другое. И не сразу понял. Что-то не так. В чем отличие? В городе, в деревне, на пляжах, в магазинах, везде. Дети – на руках у мужчин. Всегда. Как само собой разумеющееся. Папа гуляет с детьми, тащит их в море, играет с ними, делает упражнения, бегает с ними. Мама рядом. Но она не таскает детей – это тяжело, это мужская работа. Я видел, как годовалый ребенок упал, и к нему рванулся папа. Мама видела и не поднялась с лежака. Я не видел, чтоб вьетнамка просила или говорила ему, что надо сделать.

Я сидел и тихо офигевал. Мне вдруг стало очевидно, что какой-нибудь Минь или Туан ростом в 155см намного сильнее огромного Васяна, который пошел в пивбар после работы, зная, что дома его ждет жена с грудным ребенком. И вот тут я всерьез задумался насчет вьетнамского или китайского зятя.

Так вот. Если вдруг вам в голову придет поорать на свою женщину, представьте, что на ее месте 2-метровая горилла, которая одним ударом отправит вас ночевать под плинтус.

— место, где когда-то висела мезуза. Две дырочки от гвоздей. И всё.

Он поправил ремень автомата и постучал.

Наверное, впервые в жизни постучал в эту дверь. Когда-то здесь никто не стучал. Соседи заходили друг к другу запросто. Двери были знакомые, люди были знакомые, вся улица была знакомая.

Теперь — чужая.

Открыл мужчина. Увидел польскую форму, насторожился. Потом понял, что перед ним один солдат, и немного успокоился.

— Здесь Абрамовичи жили, — сказал военный.

Хозяин выглянул на улицу. Никого.

— Нету здесь никаких Абрамовичей.

И уже хотел закрыть дверь, но солдат выставил сапог.

— Я ненадолго. Привет передать.

— Какой ещё привет?

— Пламенный.

Солдат говорил спокойно, почти буднично:

— От дедушки Шломо. От Ривки. От Леечки. От Арончика...

Мужчина всмотрелся в его лицо. И вдруг узнал.

— Мошка?.. Ты ещё не сдох?

Усмехнулся.

— Иди поплачь.

Но плакать Мошка давно разучился.

Последние слёзы остались где-то в Сибири — в бараке, на нарах, возле ржавой трубы, покрытой инеем изнутри.

Хозяина явно раздражал этот разговор. Ещё больше его раздражал человек на пороге — живой, вооружённый, в форме той самой армии, которая теперь возвращалась с Востока.

— Пошёл отсюда.

Он поднял руку, собираясь вытолкнуть незваного гостя.

Мошка шагнул вперёд.

Дальше всё произошло очень быстро.

Дверь с грохотом ударилась о стену. Ремень соскользнул с плеча. В руках оказался ППШ.

Две короткие очереди разорвали тишину дома.

В полутёмной прихожей на мгновение стало светло от вспышек.

Привет от дедушки Шломо действительно оказался пламенным.

Таких историй в послевоенной Польше почти не записывали. О них рассказывали вполголоса — дома, на кухнях, уже в Израиле, Америке или Австралии. Что-то в этих рассказах было правдой, что-то со временем превращалось в семейную легенду.

Но сама почва, на которой такие истории возникали, была совершенно реальной.

Люди, потерявшие семьи в Холокосте, возвращались домой и обнаруживали, что дома больше нет. Иногда — буквально. Иногда дом стоял на прежнем месте, только в нём уже жили другие.

И далеко не все новые жильцы были рады возвращению хозяев.

1. Бегство на Восток

В сентябре 1939 года в Польше жили около 3, 3 миллиона евреев.

После нападения Германии и раздела страны сотни тысяч людей двинулись на восток. Для многих советская территория казалась единственным шансом уйти от немцев.

Очень скоро выяснилось, что спасение это весьма относительное.

Советская власть подозрительно относилась к польским гражданам, особенно к беженцам, не желавшим принимать советское гражданство. В 1940 году начались массовые депортации.

Десятки тысяч еврейских беженцев вместе с другими польскими гражданами оказались в спецпоселениях, лагерях и рабочих колоннах — в Архангельской области, Коми, Сибири, Казахстане.

Лесоповал. Шахты. Холод. Голод. Болезни.

Для некоторых парадокс истории заключался в страшной вещи: советская депортация, едва не убившая их, одновременно вырвала их из той части Европы, где через год началось массовое уничтожение евреев.

2. Амнистия

Летом 1941 года всё снова перевернулось.

Германия напала на Советский Союз, и вчерашняя Польша из врага Москвы превратилась в союзника.

После соглашения Сикорского—Майского польские граждане, находившиеся в заключении и ссылке, получили так называемую амнистию.

Из лагерей, поселений и рабочих колонн начали выходить люди.

Среди них были тысячи польских евреев.

Но свобода ещё не означала возвращения домой. Дома, как многие узнают позже, уже могло не существовать.

3. Польская форма

В 1943 году в СССР появилась 1-я польская пехотная дивизия имени Тадеуша Костюшко. Из неё постепенно выросло польское войско, связанное с просоветскими политическими структурами и обычно ассоциируемое с именем генерала Зыгмунта Берлинга.

Среди его солдат было немало евреев.

Причины вступать в армию были разными.

Для одного это была возможность выбраться из нищеты и лагерного прошлого. Для другого — возможность вернуться в Польшу. Для третьего — шанс наконец получить оружие и воевать с немцами.

А у кого-то оставалась ещё одна мысль: узнать, кто из семьи жив.

Пока солдат шёл на запад, он мог ещё надеяться.

Мать где-нибудь спряталась.

Сестра успела уйти.

Сосед укрыл детей.

Отец пережил гетто.

Человек способен очень долго верить в невозможное, когда ему больше не во что верить.

4. Возвращение

В 1944 году польские части вместе с Красной армией вошли на территорию Польши.

Для многих еврейских солдат война неожиданно стала ещё и дорогой домой.

Кельце. Люблин. Радом. Белосток. Варшава. Десятки маленьких местечек.

Человек получал увольнительную, садился на попутную машину или шёл пешком на знакомую улицу.

И начинал спрашивать.

Где отец?

Расстреляли.

Мама?

Гетто.

Сестра?

Увезли.

Дети?

Неизвестно.

Иногда на этом всё заканчивалось.

А иногда солдат подходил к собственному дому и видел в окнах занавески.

Дом был цел.

Только жил в нём кто-то другой.

После уничтожения польского еврейства осталось огромное количество квартир, домов, мастерских, лавок, мебели и вещей. За годы оккупации всё это получило новых владельцев и пользователей.

Возвращение выжившего хозяина означало очень неприятный вопрос: а кому теперь принадлежит его имущество?

И человек, которого считали мёртвым, вдруг появлялся на пороге.

Иногда ещё и в военной форме.

5. Люди, которых не ждали

Послевоенная Польша была далеко не мирной страной.

По лесам действовало вооружённое подполье. Новая коммунистическая власть укреплялась силой. Работали спецслужбы. Шли аресты и убийства. По стране ходило огромное количество оружия.

А среди всего этого пытались вернуться к жизни немногочисленные евреи, пережившие Катастрофу.

Им приходилось выяснять не только судьбу родственников.

Кто выдал семью?

Кто донёс на прятавшихся?

Кто забрал магазин?

Кто поселился в доме?

Кто получил деньги за выдачу евреев немцам?

Иногда ответы давали соседи.

Иногда — бывшие друзья.

Иногда человек, открывавший дверь, сам всё понимал, едва увидев того, кто стоял на пороге.

Официальное правосудие в таких условиях далеко не всегда могло — а порой и не особенно стремилось — разобраться в произошедшем.

Поэтому возникало другое правосудие.

Личное.

У фронтовика было одно серьёзное отличие от обычного вернувшегося узника или беженца.

У него было оружие.

И он умел им пользоваться.

Можно ли документально доказать каждый рассказ о еврейском солдате, приехавшем в родной город и застрелившем человека, причастного к гибели его семьи?

Нет.

Но невозможно понять послевоенную Польшу, если не понимать, почему подобные рассказы вообще появились и почему современники находили их вполне правдоподобными.

6. После войны война не закончилась

Особенно страшным оказалось то, что конец немецкой оккупации не означал конца убийств евреев.

Выжившие возвращались из лагерей, лесов, советской эвакуации и армии — и снова сталкивались с угрозами.

Кульминацией стал погром в Кельце 4 июля 1946 года.

Погибли 42 человека.

Для тысяч польских евреев Кельце стало окончательным ответом на вопрос, который они задавали себе после войны: есть ли у нас здесь будущее?

Ответ для многих был очевиден.

Нет.

7. Бриха

Начался исход.

Подпольное движение "Бриха" — буквально "бегство" — помогало евреям нелегально пересекать европейские границы и добираться до лагерей перемещённых лиц, а оттуда — в Палестину.

Через эту систему прошли десятки и десятки тысяч человек.

Среди них были и бывшие солдаты.

Люди, ещё недавно носившие польскую форму, снова собирали несколько вещей и отправлялись в путь.

Польша для них закончилась.

Впереди была Палестина.

А затем — Израиль и новая война.

Боевой опыт людей, прошедших Красную армию, Войско Польское, партизанские отряды и армии союзников, оказался там совсем не лишним.

ЭПИЛОГ

Представим того самого Мошку через несколько лет.

У него уже другое имя. Другой язык вокруг. Вместо польской зимы — ближневосточная жара.

Он сидит вечером возле дома, а рядом возится маленький внук.

Для мальчика дедушка — просто дедушка.

Смешно говорит на иврите. Любит крепкий чай. Иногда ругается по-польски, иногда по-русски. Не выбрасывает хлеб. Никогда не оставляет еду на тарелке.

И почему-то терпеть не может, когда дверь закрывают перед его лицом.

Однажды внук спросит:

— Деда, а что было с твоей семьёй?

Старик надолго замолчит.

Потом назовёт несколько имён.

Шломо.

Ривка.

Лея.

Арон.

Мальчик никогда их не видел.

На семейных фотографиях их почти не осталось.

Но дедушка помнит всех.

И, возможно, когда-нибудь расскажет историю о том, как осенью 1944 года пришёл к одному дому в Польше.

А может быть, не расскажет.

Некоторые истории люди уносили с собой.

Потому что после такой войны граница между местью и правосудием, преступлением и возмездием уже не казалась такой чёткой, как нам сегодня.

Оставалась только память.

И тот самый привет от дедушки Соломона.

Пламенный.

который стремительно превращается в рёв раненого бизона, который решил героически сд@хнуть прямо под твоим окном. И так всю ночь. Один уехал — через пять минут завыл следующий. [дол]банистическая пердячая серенада.

Я не против мотоциклов, но пока они ездят днём, или хотя бы не превращают свои прямотоки в орудие пытки. Но, похоже, у этих героев асфальта есть принцип: если жители не проснулись от звука твоей Хаябусы в 3 ночи, значит заводил мотоцикл сегодня зря.

А почему бы тогда нашим депутатам, которые вечно ищут, на чём бы хайпануть перед выборами, не обратить внимание на эту проблему? Идея гениальная и примитивная: запрет на движение любой бензиновой мототехники в городах с 22:00 до 07:00. Они же умеют запрещать. Пускай запретят, наконец, то, что всем нормальным людям вредит. Всё. Тишина. Только сладкие сны про голых дам.

Кстати, в Германии, в некоторых курортных и жилых зонах, в центрах городов, такие запреты вполне себе введены. Этот цирк достаточно быстро прекращают, если какая-нибудь фрау Мюллер не выспалась, из-за того, что очередной Ганс всю ночь пытался впечатлить звуком своего Харлея собратьев по мужскому садо-мазо клубу.

Если запретить ночью ездить на мотоциклах с ДВС, но оставить лазейку для электробайков, — это же отличный стимул! Хочешь кататься ночью? Пожалуйста, покупай бесшумный электробайк.

Тем более, они стали гораздо доступнее и вполне себе разгоняются до суицидальных скоростей. Теперь можно будет убивать себя без аккомпанемента.

Город спит, продавцы электротранспорта потирают руки, депутаты потирают мандаты.

Все в выигрыше.