говорит Володя. – На тебе одежда новенькая. А посмотри на меня? У меня рубашка застиранная. Я выгляжу как холостяк! И у них сразу мысли о том, как меня обстирать и осчастливить. А посмотри на себя в зеркало. Можно тебя осчастливить? Нельзя.

— Потом, — говорит Володя. – У тебя лицо плохое после того, как ты похудел. Худое. А у меня лицо аристократа.

Смотрю на его лицо. Широкое лицо. Небритое. Об его лоб можно, как писал Шукшин, поросят шестимесячных бить. Где он, этот аристократизм?

— На меня западают девушки низшего класса, — говорит Володя. – Им нравятся аристократические лица. А у тебя лицо простолюдина. Работай над образом!

— Понимаешь, — говорит Володя. – В тебе нет ceксуальной энергии. Ты ведешь себя так, как будто тебе от них ничего не надо. А я с ними говорю, и кладу свою ладонь на ее ладонь. И я им посылаю сигнал, мол, я тебя хочу. И у них в голове сразу начинаются мысли. А с тобой никаких мыслей.

— У тебя лицо счастливого человека, — говорит Володя.

— Это непорядок. Запомни, одинокий мужчина должен быть несчастлив!

— Ты с ними чересчур вежлив, — говорит Володя.

— С женщинами нельзя быть вежливым. Никакой податливости! Они этого не понимают.

— Понимаешь, — объясняет Володя.

— У девушки с тобой должна быть цель. Ты должен быть неприступен. А она должна стараться! А с тобой что? Ты им сразу сдаешься, с первой секунды. Им это неинтересно. У них с тобой нет цели!

— Вот вчера, — рассказывает Володя. – Пошел я с Дженнифер на свидание. Познакомились на сайте знакомств. Вышли из ресторана, решили пройтись. Я остановился. А она идет дальше. Три шага прошла, пять шагов, десять. Я стою. Она останавливается, возвращается назад ко мне.

— Что это было? – я ее спрашиваю. – Ты видела, что я остановился? Почему ты тоже не остановилась? Играешь в независимость? Строить меня пытаешься? В общем, выговор ей устроил.

— И что? – смеется Володя. – Через сорок минут она уже была у меня в спальне.

— Учись, студент! — смеется Володя.

пятачок на углу Некрасова и Маяковского, с его малокровным сквериком и гранитной головой трибуна революции, на которой голуби крутят шуры-муры. Поэт очень неосторожно поступил, описав ландшафт вокруг своих будущих изваяний. Сила художественного слова такова, что все сбылось. И сквер, "где харкает туберкулез, где [м]лядь с хулиганом да сифилис", действительно отличается специфической публикой. Все алкаши и маргиналы окрестностей собираются именно там. Хотя до БТК и впрямь рукой подать. Короче, я живо вообразила обычный для сквера тусняк и малодушно усомнилась:

— Однако... там как бы... ну... Может, где-нибудь в другом месте?

Но Наташа подняла бровь:

— Ерунда. Там совсем рядом, удобно добираться. Мы же только встретимся и сразу уйдем.

... К назначенному времени я, как всегда соблазнившись парой непредусмотренных дворов, немного опоздала. По обыкновению точная Наташа, не обнаружив меня на месте, достала сигарету и закурила. Огляделась. Скамейки были предсказуемо заняты сине-лиловым контингентом, обсуждавшим насущное. Усмотрев свободное место на ближайшей, она вежливо осведомилась:

— Вы не будете против, если я здесь сяду?

Мужики подняли головы, включились в реальность и обомлели.

Тут надо оговориться, что Наташа — самая стильная женщина Петербурга, всегда и при любых обстоятельствах. Это не комплимент, а данность. Можно сказать, титул. Я-то уже привыкла. Но обитатели сквера были к такому явлению не готовы. Наконец один из них вскочил и сделал пригласительный жест:

— Конечно! Но мы здесь... мы здесь иногда... материмся...

— А вы не материтесь, — великодушно разрешила Наташа и опустилась на скамейку.

Пока я шарилась по дворам, в сквере разворачивались бурные события. Один из бомжей решился на флирт. Флиртовал он довольно активно. Меня все не было. Наташа слегка встревожилась и пересела на другую скамейку.

— Он к вам что, пристает? — возмутился сосед.

— Не беспокойтесь, я буду вас охранять!

Нахал оспорил его намерения. В какой-то момент защитник Наташи надменно сказал:

— Я бы бросил в тебя перчатку! Но ее нет.

— Подумал и находчиво закончил: — Поэтому могу бросить носок.

... Наконец я озабоченно притрусила к Маяковскому и принялась шарить глазами по сторонам. Вокруг расположился непривычно тихий и чинный контингент. На центральной скамейке, закинув ногу на ногу и покачивая бежевой туфелькой на шпильке, сидела великолепная Наташа и светски курила. Справа от нее блаженно моргал мужик с фингалом. Остальные моргали в некотором отдалении.

— Привет! — сказала я.

— Ну что, идем?

Наташа неспешно погасила сигарету и поднялась со скамейки. Мужик с фингалом потянулся следом как приклеенный и разочарованно воскликнул:

— Как! Вы уже уходите?!

— Красивая женщина, правда? — не удержалась я.

— Ооочень! — выдохнул он.

— Вы приходите! Приходите еще!