которые уже ни на что не смотрят. Отец был тираном, он просто забил ее до смерти по пьяни на моих глазах, а я не мог пошевелиться из-за сломанных ребер. Мне было шесть.

После детский дом. Я попал не в самый благополучный: кто-то не дожил до совершеннолетия из-за дешевого пойла, клея или наркоты, некоторые девочки беременели в 13. Грязь, полное безразличие воспитателей и жестокость. Я заставил, если не уважать себя, то, хотя бы, бояться. А в 14 лет я влюбился. Ей было 11, ее родители погибли. Она была самым чистым из всего, что меня окружало. Я хотел быть ее рыцарем и защитником, только в ней я видел свет в том дерьме, в котором находился. И она мне поверила. Мы провели вместе много чудесных часов, она рассказывала мне о своей прошлой нормальной жизни, и мы мечтали, как вместе выберемся. До тех пор, пока мои недоброжелатели не надоумили местную шпану отомстить мне через нее. Ее изнасиловали и избили, потом увезли в больницу, и больше я ее не видел.

Прошло 12 лет. Живу в Москве. Образован, обеспечен. Я усердно работаю, после убиваю себя в зале до последнего, чтобы просто вырубаться, приходя домой, без снов о матери в луже крови, о том, что сделали с моей любовью. Я почти ни с кем не общаюсь, замкнут. Я не могу заснуть с кем-то, не хочу, чтобы кто-то слышал, как я кричу или разговариваю во сне. Не хочу, чтобы кто-то узнал.

Давай, открывай! — забежав в теплую прокуренную будку, радостно возвестил я охраннику.

— Не положено! — слез со своей кушетки он, — не положено!

— Что значит не положено?! — охренел я, — кто не положил?!

— У меня приказ, по ночам никого не впускать и не выпускать! — он был тверд как скала. И я понял, что прения здесь бесполезны, поэтому по молодости и горячности, рассуждал здраво, прикидывая, с левой засадить или с правой, но он с@ка, был еще и экстрасенсом или ясновидящим, — вызову ментов, там ночь и проведешь!

Я пожаловался на этот беспредел водителю. Ведь там, за цепочкой, был рай. Гостевой домик типа ведомственная гостиница, с такими же водителями и снабженцами, карты, водка, душ и вполне возможно даже какие нибудь залетные девчата, но все ломалось, все ломалось. Машину, где товару на сотни тысяч советских рублей, даже в то тихое время на дороге не бросишь.

— Ну ты иди, а я в машине переночую, — водитель вел себя героически.

— Нет, выход должен быть всегда, если его нет спереди, то он обязательно должен быть...

— Сзади, — поддакнул водитель.

— Точно сзади, — осенило меня, — разворачивайся, разворачивайся и минут десять покурим. — быстро изложив водителю план, оговорив подробности, я покинул машину и аккуратно заглянул в окошко будки, махнув рукой. Камаз, рыкнув и окутавшись сизым дымом, резво понесся задом на цепочку. Она была тонкой только на вид. Будка с охранником дернулась и мне показалось, что даже наклонилась, но цепь щелкнув, сдалась. Передние колеса камаза затормозили именно на ней, как и было предписано.

— Что за хрень, что за хрень!? — слетевший с кушетки охранник выбежал на мороз, долго и тупо смотрел на камаз, потом видимо сообразив, отреагировал на крик моего водителя: "Извини, братан, не заметил я эту цепочку".

— Ты куда собрался, куда ты прешь! Кто разрешил?!

— Домой поеду, дорога дальняя!

— Никаких домой! У меня приказ, никого не впускать и никого до утра не выпускать! Езжай на место. Придет утром начальство, вот с ними и разбирайся! И за цепочку мне ответишь! Я твой номер сейчас запишу!

Попосылав взаимообразно еще минут пять друг друга нахрен и дальше, водитель сдался. Прикрывая меня массой машины, аккуратно припарковался в ряд к остальным. С чувствами хлопнув дверкой. А потом был рай — карты, водка, душ, чай. И девчата, они тоже были, они всегда там были. Они ж не груженный камаз, чтобы по ночам за забором стоять.