Колесо Жизни завершало свой очередной виток. Он это чувствовал — тяжёлое дыхание, полное отсутствие аппетита, слабые движения... Даже к лотку не мог подползти. Воду ему вливали в пасть. Столько заботы от тех, кому он всю жизнь дарил... заботы. Стащил курицу и схомячили на пару с его первой собакой. Сбил со стола телефон, потом планшет, ещё один телефон. А ноутбук сдёрнула вторая собака, хотя шишки, по привычке, полетели в него. А сколько кровавых царапин оставил — не счесть. Мышей не ловил, даже если проходила рядом — короли не работают. Единственные чувства, что мог себе позволить — это потереться о ноги по приходу с работы, да мурлыкнуть пару раз. Зная, что осталось ещё три дня, и радуга уже видна близко, всё это он рассказывал невесть откуда взявшемуся мелкому — росток с вершок, с больными глазами и вздутым от голода животом. Учил его как правильно провести с ними жизнь — мурлыкать почаще, царапать поменьше, изредка ловить мышей. Ибо, несмотря ни на что, его тут любили...

Была тут история про [мав]ров в Архангельске. Мои пять копеек тоже про них.

Собрались мы как-то за грибами. У нас конечно с собой было, но про закуску мы забыли. Поэтому сбор подосиновиков был остановлен вынужденной сиестой от перевыпитого на пенечке в лесочке. Просыпаюсь, вечереет, никого нет. Друганы раздолбаи не стали меня будить и упилили куда-то к станции. Да еще и бутылек оставили, гады. Без закуски. Я-то не местный, куда идти не знаю, пошел на садящееся солнце. Вроде музыка, пахнет чем-то вкусным — деревня наверное. Вышел на полянку, в центре стоит палатка, у палатки костерок с котелком. Идиллия. У костерка сидит ватник и чего-то бренчит себе. Подхожу, здороваюсь и буквально оседаю — упился думаю. Ватник в шапке вязаной типа "петух" — самый натуральный [мав]р. Здорово — говорит он — заблудился чтоль. Садись вот — гречки с тушенкой поедим. Ну у меня с собой было. Хорошо посидели, душевно, песни попели. Оказалось, что [мав]р этот — кубинец, приехавший учиться правилам управления железными дорогами в районном техникуме. Но ему надоела учеба и он решил пожить в лесу, экстримал свободы. Правильный мужик оказался, дорогу к станции показал, адрес кубинский свой дал. Уеду я от вас, говорит, съем тушенку и поеду домой. Ну ее нахрен эту жд. Не люблю ее, свободу люблю, женщин люблю, а вагоны — нет. Двадцать лет прошло, а я так и не долетел до Гаваны. Остров свободы.

Домой возвращаюсь. По пути забежала в ЦУМ, чтобы колготки посмотреть. Завернула в отдел ювелирных украшений. У прилавка стоит мужчина лет эдак 60-ти, покупает серьги и что-то там вещает продавцу. Дай, думаю, послушаю. Снимаю наушники.

— Какие лучше: эти или эти? Ей ведь завтра 38 лет исполняется.

Девушка оборачивается ко мне:

— Какие лучше?

Честно говорю, мол, вот эти, ажурные.

— Я ведь дочке дарю. Старшей. Муж ей не дарит, пусть хоть отец…

В каждой морщинке его красного лица я почувствовала нежность к своей дочке, наверное, по его мнению, непутёвой — муж ведь ничего не дарит. На миг как будто увидела весь срез нежности и любви. Отцовские руки, держащие нежную прозрачную руку малыша, а потом невесты, будущей матери, жены и вот, 38-летней женщины… Тем не менее дочки. Как это прекрасно, Господи!

Дело было в одной из африканских стран.

Поздно вечером мы сидели с приятелем в холле гостиницы и потягивали пиво.

Мы чувствовали себя уже достаточно хорошо, а заняться было особо нечем.

— Гена, ты не знаешь ни одного слова по-английски! Давай что-ли я тебя буду по-немногу учить. — пришла мне в голову мысль.

—