плойку, крошка-моя-я-по-тебе-скучаю, все влюблены в Серёжу Жукова.

— А почему у Аньки свитер на три размера больше?

— Ты чо, она же к рэперам вписалась.

Анька была круче всех.

И тут посреди всего этого великолепия расцветают "Черный пёс Петербург", "Крылья", "Два капитана" — словом, другой мир, где в словах есть смысл, а музыка не вызывает желания устроить драку на сельской дискотеке.

Я, конечно, немедля буйно помешалась. Позже, в 11 классе меня заставят вести уроки литературы на тему "современная русская поэзия", а в универе я напишу по музкритике диплом.

А тогда я выклянчила страшную черную косуху из свиной кожи, напросившись с бабушкой в короткую поездку в Москву. Косуха была мужская, и если ее снять — стояла на полу, как памятник самой себе. Семья приобретение не осмыслила.

Следом я повесила на себя цепи, такая у нас дома была одна — держала пробку в ванной. На сэкономленные на обедах деньги приобрела значок анархии размером с канализационный люк. Ну и, наконец, парень подарил мне гитару. Она была очень красивая, ижевской мебельной фабрики, но хронически не строила и звучала, как будто разбился унитаз. Когда-нибудь я посвящу ей роман.

Каждый вечер я замирала у приемника — слушала передачу "Красавица и чудовище". Вела ее Стрельцова, лучший диджей "Нашего", дико остроумная и филологически подкованная змея. Стрельцова была моим главным кумиром.

... Забегая вперёд — когда много лет спустя мы станем дружить, состоится такой диалог:

— Люд, благодаря тебе сформировался мой музыкальный вкус. ДДТ, Наутилус, Кино...

— Господи, прости меня грешную, — ответит Люда, — Я включала вам эту х[ер]ню, втыкала наушники и слушала Дэвида Боуи...

В общем, я была страшно предана искусству, но собственный вклад казался мне недостаточным. В квартире, меж тем, сделали ремонт, которым мама очень гордилась — кто жил в провинции в 90-е, поймет, насколько это было выдающееся событие.

Я слушала Шевчука, Цоя, Бутусова, Летова и Янку, и в четырнадцатилетней мне зрел протест.

V один прекрасный день, когда мама была на работе, я осознала, что дальше так жить нельзя. Как в пародии Филатова на Ахмадулину:

Комфорт, что прежде мной был так ценим,

Мне опостылел, ибо я открыла

Неискренность мочалки, подлость мыла

И унитаза явственный цинизм

В общем, я взяла черный маркер и расписала свежие, пахнущие клеем ещё обои, логотипами любимых групп и стихами. Обои были лазурного цвета, на них, едва видимые, цвели берёзки. Поверх берёзок запестрели тексты:

"Хочется плевать, но не время, время начищать сапоги"

"И вдруг нам становится страшно что-то менять"

И многие другие, не уступающие градусом духовности. Венчала дизайн следующая композиция — черным карандашом была изображена рука в полную величину (рисовала я, к слову, хорошо). Со всеми светотенями и линиями, а вены на ней были порезаны в форме Z. Из Z текла убедительная кровь. Mне очень нравился первый альбом Земфиры.

Некоторые надписи и рисунки были размером со сковородку, другие — с плиту.

Творчество заняло у меня часов 8. То есть, уходила мама на работу из душной бездуховности, а вернулась в цветущую культуру.

К настоящему моменту я лет 20 как пишу художественные тексты, но до сих пор не могу подобрать слов, чтобы передать ее выражение лица.

Ну, ту радость, которую она испытала, войдя вечером домой.

В храме искусства мы прожили несколько лет. Когда нас залили соседи — друзьям удалось вырезать и спасти руку, где-то она лежит. Возможно, далёкие потомки признают ее памятником первобытной культуры.

Мария Дегтерева

протащить его через все котоклизмы, перепития и перетрубации. Относится к нему как к родному дому, знает каждый уголок, лично знаком со многими рабочими. В оригинальном варианте — уходящая натура, хотя изредка встречаются руководители нового поколения, выросшие на предприятии и в чём-то похожие на советских хозяйственников.

Отставник. Офицер, вышедший на пенсию по выслуге лет. Несмотря на это — бодр, энергичен и крепок здоровьем. Сообразителен, дисциплинирован, имеет связи, жизненный опыт и хорошие управленческие навыки. Работать с такими было лечге всего. Примечание: отставной мент, прокурор или гэбист, игравший до ухода со службы в разные мутные игры, относится к следующей категории.

Угомонившийся бандит. Бывший участник, чаще — руководитель ОПГ, каким-то капризом судьбы избежавший пули от конкурентов и большого срока от судьи. Несмотря на поганый характер имеет понимание того, как делаются дела, что можно, а чего лучше не надо. Как правило, осознаёт ограниченность своих знаний, но умеет находить толковых специалистов, доверяет им и требует с них.

Молодой амбициозный эффективный менеджер. Самодовольный садист, имеющий в голове органчик с набором шаблонов, усвоенных на факультете менеджмента. Вникать в детали технологии — ниже его достоинства, это дело подчинённых, которых всегда можно наказать. Если скотское отношение к подчинённым не уравновешивается каким-нибудь полезным качеством, вроде умения облизывать клиентов — работники начинают разбегаться и предприятие приходит в упадок.

из-за вкуса! Из-за ощущения статуса. Мы на этом заработаем. К первому апреля.

Инвестиционный раунд нашего гаражного холдинга составил ровно 1000 рублей. Скинулись по пятьсот. На эти деньги купили две бутылки безалкогольного вина, колу, рулон фольги и пару пустых бутылок с пробками в хозяйственном. Вино смешали с колой прямо в тазу — получился коктейль цвета запёкшейся крови. Разлили по пустым бутылкам, запечатали, а этикетку "Ch? teau de la Gar? ge. 0% алкоголя, 100% понтов. Price: 250 000 $" Серёга сгенерировал в нейросети. Короны свернули из фольги — тоже по одной на каждую.

Дальше начался "криминал". Мы взяли нашу заначку — 1000 долларов, единственный оборотный капитал, который мы не тратили, а гоняли по кругу. Сначала по-честному, руками:

— Я покупаю у тебя корону за четверть лимона! — объявил Серёга и торжественно выдал мне ту самую тысячу.

— Это первый взнос. Остальное — равными долями.

— Принято, — ответил я, мгновенно оценив масштаб финансовой мысли, и тут же вернул тысячу — первым взносом за бутылку.

Через пару платежей Серёга поморщился: руками — это для лохов, непроизводительно. Приволок из угла старый проигрыватель, примотал тысячу изолентой к диску, и мы сели с двух сторон стола.

— Логика простая, — объявил он, щёлкая тумблером.

— Чья сторона стола — того и капитал. Один оборот — и мы провели два взаимных платежа по нашим рассрочкам. Тысяча от меня к тебе, тысяча от тебя ко мне. Две штуки баксов закрытого долга за круг.

Вертушка загудела на сорока пяти оборотах. Тысяча закружилась, честно меняя владельца дважды за оборот. Мы откинулись в креслах, открыли по бутылке и стали ждать. Через одиннадцать минут и пятьсот оборотов счётчик в голове Серёги щёлкнул: миллион. Мы стали "криминальными авторитетами", провернувшими сделку века — не пошевелив, по сути, и пальцем.

Вручение подарков решено было проводить в гараже. Мы притащили ковёр, повесили гирлянду для атмосферы "аукциона" и пригласили девчонок, завязав им глаза.

Когда они вошли, в гараже пахло бензином, но мы стояли в костюмах с видом киношных мафиози.

— Дорогие, — голос Серёги звучал опасно низко.

— Мы провернули сделку на миллион долларов. Система нас съест, если мы засветимся, поэтому мы легализовали прибыль через предметы роскоши.

Мы сорвали шарфы. На ящике лежали две короны и две бутылки, а рядом — "миллионные" договора.

Ленка взяла контракт, прочитала: "Сумма сделки: 500 000 долларов". Потом посмотрела на нашу корону из фольги.

— Вы совсем с катушек съехали? — прошептала она, бледнея.

— Вы хоть ИП для такой сделки зарегистрировали? Или решили через самозанятость всё оформить? Вы в курсе, что лимит дохода самозанятого — 2, 4 миллиона рублей, а вы тут целый лимон зелени нарисовали? Это же валютные махинации между резидентами! Вас не просто посадят, вас в отделе экономических преступлений со смеху в фарш превратят, когда увидят акт приёмки "короны из фольги" за 250 тысяч баксов!

Мы с Серёгой переглянулись.

— Видишь? — шепнул я ему.

— Они даже не оценили, что мы курс зафиксировали по курсу ЦБ на 1 апреля!

— Вы с ума сошли! — взвизгнула Ленка.

— Вы держите в руках бумаги, где написано, что вы — валютные спекулянты, и еще радуетесь?!

Серёга, как заправский мафиози, медленно достал зажигалку, чиркнул пламенем и поднёс его к обоим договорам. Бумага вспыхнула, мы бросили горящие "улики" в металлический бак.

— Всё, — отрезал Серёга.

— Следы сожжены. Нет договоров — нет налоговой базы. Мы перешли в крипто-режим.

Ленка посмотрела на догорающий в баке контракт, на наши костюмы, на старую "Ладу" и просто легла на верстак от хохота. Юля, поняв, что вся наша механическая карусель крутила на изоленте одну и ту же тысячу, сползла по стене. Гараж содрогался от их смеха.

Самое поразительное случилось позже. Ленка, поправив золотую корону, сделала глоток из своей бутылки, прищурилась и глубокомысленно заметила:

— Слушайте... а ведь послевкусие-то какое... терпкое. С какими-то дубовыми нотками. Реально благородный вкус.

Серёга важно поднял палец вверх, открыл было рот — и промолчал. Что тут скажешь: дубовые ноты в безалкогольном вине с колой — это уже не вкус, это чистое искусство самовнушения.

Мы сидели в старых креслах, девчонки сверкали коронами из фольги, а в баке догорали улики нашего "экономического преступления". Это было лучшее 1 апреля. Ведь какая разница, сколько у тебя денег, если ты умеешь устроить шоу на миллион, от которого у всех вокруг плавится мозг?

европейский, экологически чистый и коммерчески успешный ребрендинг — Эстонскую Республику!

Раньше Эстония ассоциировалась с дигитализацией, электронным гражданством и чистым воздухом Балтики. Но прогресс не стоит на месте. Зачем торговать скучным программным обеспечением, если можно сдать в аренду то, что у тебя простаивает без дела? Правильно — тюрьмы.

В Тартуской тюрьме — кризис жанра. Камеры пустуют, надзиратели зевают от скуки, эстонские преступники, видимо, уехали на заработки в Финляндию или вовсе перевелись как класс. Камеры простаивают, отопление греет вхолостую, бюджет страдает. И тут на помощь приходит Его Величество Аутсорсинг.

В соседней Швеции — прямо противоположный повод для гордости. Там криминальная жизнь бьёт ключом, и всё по голове. Так, что шведские пенитенциарные заведения трещат по швам. Свободных нар нет, а новые клиенты прибывают с завидным постоянством. Куда девать почтенную публику? Не строить же новые здания на дорогой скандинавской земле!

И тут эстонские бизнес-стратеги смекнули: это же идеальный мэтч! Истинный балтийский тигр не упустит возможность монетизировать пустоту.

"Сдаются уютные одно- и двухместные апартаменты в живописном Тарту, — гласит воображаемое объявление на европейском аналоге Avito.

— Вид на колючую проволоку, трёхразовое сбалансированное питание, вежливый персонал, владеющий эстонским и английским. Коммунальные платежи включены. Дополнительный бонус: шведское телевидение и форма от лучших скандинавских кутюрье. Строго для солидных мужчин без вредных привычек к терроризму".

И шведы согласились! Сделка века состоялась. Эстония официально берёт на передержку до шестисот шведских сидельцев.

Какая глубинная ирония! Теперь Эстония — это действительно "тюрьма народов", но на строго добровольной, коммерческой основе и по подписке (31–61 миллион евро в год, между прочим). Потомок викингов, осуждённый где-нибудь под Стокгольмом, теперь пакует чемоданы и отправляется в увлекательный пятилетний тур в Прибалтику.

Правда, эстонские власти сразу выставили жёсткие условия, чтобы не портить себе карму. Никаких женщин (слишком много шума), никаких подростков (слишком много хлопот) и никаких террористов (боже упаси, ещё взорвут этот прибыльный бизнес). Только проверенные, качественные преступники со стажем, желательно осуждённые за понятную и привычную контрабанду или разборки.

Внутренний распорядок — эстонский, строгий. Расписание — по секундам. Но чтобы гости не сильно тосковали по родине, им разрешили носить родную шведскую форму.

?

Сцена в коридоре Тартуской тюрьмы

Свен, шведский заключённый, стоит на пороге своей камеры. Тоомас, эстонский надзиратель, проверяет замки.

Свен (с лёгким недоумением рассматривая камеру):

Уважаемый Тоомас, добрый день. Я тут только первый день с парома... Подскажите, а где здесь кнопка управления климат-контролем? У меня в камере в Мальмё был тёплый пол и регулятор влажности, а тут как-то… аутентично.

Тоомас (медленно поворачивает голову):

Климат-контроль в Эстонии регулируется открытием и закрытием форточки. Сейчас она закрыта. Это режим "Зима".

Свен:

Ладно, допустим. Прибалтийский минимализм, я понимаю. Но у меня другой вопрос. Я зашёл в местную сеть, хотел заказать на ужин веганские фрикадельки через приложение, но Wi-Fi требует какой-то "ID-код". Мой шведский паспорт система не принимает.

Тоомас (невозмутимо):

Здесь Эстония, Свен. У нас электронное государство. Нет эстонского цифрового ID — нет фрикаделек. Без ID-карты ты для нашего сервера вообще не существуешь. Ты — цифровой призрак.

Свен (нервно смеётся):

Но физически-то я здесь! Слушайте, а если я оформлю статус электронного резидента Эстонии? e-Residency? Могу стать первым в мире e-резидентом с физической пропиской в Тартуской тюрьме.

Тоомас (задумывается, достаёт планшет):

Хм. Интересный юридический прецедент. Инструкция такого не запрещает. Но налог на прибыль от твоих шведских криминальных активов придётся платить в наш бюджет. Ты готов декларировать доходы?

Свен:

Ой, нет-нет, налоговая служба Швеции меня за это точно посадит. Ещё раз.

Тоомас:

Вот видишь. Радуйся тому, что есть. Сегодня на ужин — традиционный эстонский суп. Без Wi-Fi, зато с солью.

Свен (смотрит на свою форму):

Ладно, бог с ними, с фрикадельками. Но почему мне выдали именно эту робу? Она же… ярко-жёлтая! В Швеции мы носили благородный темно-зелёный, он подчёркивал цвет моих глаз. А в этом я похож на гигантского шведского цыплёнка, который сбежал из ИКЕА!

Тоомас (впервые за диалог тонко улыбается):

Это сделано для твоей же безопасности, Свен. Если решишь сбежать в наш эстонский лес, мы тебя сразу найдём. Жёлтый цвет очень красиво контрастирует с зелёными болотами. Эстетика, понимаешь?

Свен (обречённо вздыхает и заходит в камеру):

Знаете, Тоомас… Пять лет — это долгий срок. Я, пожалуй, начну учить эстонский.

Тоомас (закрывает дверь на внушительный замок):

Правильное решение, Свен. К концу срока как раз успеешь выучить первые три падежа. Хяд аэда! (До свидания!)

?

Главное — шведских постояльцев честно пообещали вернуть обратно перед освобождением. А то, знаете ли, эстонское гостеприимство имеет свои границы. Деньги — в бюджет, заключённых — на родину. Капитализм в чистом виде.

Остаётся только один вопрос: остановится ли Эстония на достигнутом? Ведь в Европе ещё много стран с переполненными тюрьмами. Французы, немцы, итальянцы… Представьте, какой потенциал для расширения франшизы! Скоро на въезде в страну можно будет вешать гордую вывеску: "Эстония — мы посадим всю Европу. Быстро, надёжно, со скидкой для постоянных клиентов".

Так старая метафора обрела новую жизнь. И если кто-то теперь назовёт Эстонию "тюрьмой народов", эстонский министр финансов лишь довольно улыбнётся и поправит галстук. Ведь это не оскорбление, это — высокодоходная статья экспорта.

А Свен тем временем будет учить эстонские падежи. К концу срока он, возможно, даже начнёт понимать разницу между адессивом и аблативом. И это будет его главное достижение за пять лет.