тщетно пытался убеждать, договариваться, увещевать, взывать к разуму и гуманизму – бесполезно, типичные нынешние "родаки"-дуболомы. Тут у нас в ходу такой набор стандартных, олигофренических ответов, как "а вот хочет и гоняет, и чо? ", "не мешайте ребёнку", "ишь, ничего с ними не случится" и т. д.

Завидев меня издалека, по обыкновению подтянулись и некоторые знакомые котейки из соседних домов. И тут же также удостоились дегенеративного внимания дружной семейки. Воя, визжа и выбрасывая растопыренные конечности, мелкий придурок немедленно охватил и их своими тупорылыми выходками.

Переглянувшись и молча посовещавшись с котами, мы решили, что из этого дурдома надо валить, тут венцы эволюции, носители высшего разума поесть всё равно не дадут. И направились всей компанией оттуда куда подальше – к дому, где в подвале живёт основная часть прайда. Каково же было моё (да и кошачье) удивление, когда, обернувшись на странные звуки, мы обнаружили, что всё семейство, как эринии, тоже плетётся за нами вслед. Причём мелкая дрянь от нетерпения подвывает и приплясывает, косит на котов пакостным шальным взором и притоптывает ножонками. Ожидает, стало быть, когда мы достигнем конечной точки маршрута, и там снова можно будет с инфернальными утробными звуками нарезать круги, не давая несчастным есть. Онижеродители плелись за ним более флегматично, даже как-то сомнамбулически, но урезонить его, разумеется, не пытались.

Впечатляет это всё, в том числе и масштабами. Четвертьвековой евгенический эксперимент небывалого размаха явно увенчался нужным успехом.

мы очень дружно. "Прятки", "салочки", "казаки-разбойники", "в войну", "в стрелы", "в индейцев"...

В "войну" было очень удобно, потому что кругом были новостройки, выкопаны канавы для коммуникаций — готовые окопы. Домой приходили в глине — мамы рыдали. А отцы выстругивали нам из дощечек новые ружья и пистолеты.

Но сейчас не об этом.

У многих моих ровесников отцы, а то и старшие братья имели криминальное прошлое.

Да и эти ровесники, в своём ещё младшешкольном возрасте считали обычным, что украсть, отсидеть, вернуться, снова украсть... — это обычная жизнь обычного человека.

И книжный мальчик, воспитанный на высоких идеалах — я — вполне уживался в этом дворовом коллективе.

Было мне 10.

Зима.

За домом — откосы Докторовского озера, с которых мы катаемся на санках, у кого есть. А у кого нет — на больших мешках из плотного полиэтилена с принтом "Нитроаммофос 50 кг Воскресенский химкомбинат".

Я — на мешке.

И мне друганы говорят: "Чо ты без санок? Давай тебе вечером сопрём! "

Я был в сомнении. Понимал, что по этике родителей — нельзя. Но сейчас пацаны говорили это так просто и естественно, что возникали сомнения в правильности родительских моральных запретов.

Вечером пошли с пацанами к соседнему дому Менделеева 13-б.

В каждом подъезде стояли детские коляски и санки.

Пацаны выбрали для меня санки.

Чтобы сделать их неузнаваемыми, сломали ногами две деревянные планки на сидушке, и отрезали бутылочным стеклом верёвку.

С этими санками пришёл в свой подъезд, оставил их внизу, поднялся домой.

Дома раскололся маме и отчиму.

Отчим вырос московским дворовым пацаном, как Высоцкий. "Я рос, как вся дворовая шпана...". Но он с пониманием относился к высоким педагогическим принципам моей мамы, и к принципам рыцарского благородства моих книг.

Поэтому он понимающе кивал, когда я рассказывал, что, дескать, санки-то я с[тыр]ил, но мне не нравится, что завтра ребёнок и его родители огорчатся отсутствием этих санок. Отчим оделся, и мы с ним вместе тихонечко вернули санки в тот подъезд.

А через пару дней он купил мне санки.

Просто рассказываю о жизни.

Как оно было.

И мне не нужны чьи-то одобрения, и, тем более — неодобрения.

Мы такие были.

Большинство моих ровесников по тому дому отбыли срок или два. И завязали. Некотороые умерли.

Один — с кем обменивались книгами — исполнил нашу детскую мечту, и стал моряком дальнего плавания! (Мишка 4-й подъезд, 4-й этаж — привет!).

Как мне "отжимали" клюшку — расскажу потом.