Сэм, что-то пробурчав, отправился в номер мужской части команды, спокойно занял свободную кровать и заснул полуправедным сном.

Павлик вернулся чуть позже, чем на рассвете. Нагулявшись в "Жемчужине" он мечтал поскорее добраться до гостиницы работников цирка, где его, по его собственным представлениям, ждала уютная постель. Не забывая про необходимость позавтракать, наш герой купил по дороге две бутылки пива и пачку сигарет, проник в гостиницу и наткнулся на удивительный факт: отсутствие спального места. Не обладая весомыми аргументами для освобождения своего ложа от внезапного вторжения, Павлик принимает мудрое решение: выйти на балкон, полюбоваться утренним морским пейзажем, а заодно и позавтракать.

Удивительный город Сочи, живущий сезонным заработком, четко делит представителей фауны на людей и остальных простым и верным способом. Поздней весной, летом и ранней осенью пропитания хватает абсолютно всем, а вот зимой только люди, сумевшие за сезон накопить под матрасами, в чулках и на расчетных счетах кое-какой жирок живут вольготно. Животным приходится намного сложнее, и если летом они, лоснясь от щедрых подачек приезжих северян, мирно дремлют на солнышке, то с осени до весны заняты сложным процессом выживания. Делают они это, кучкуясь в лохматые, худые и злые сообщества под названиями стаи.

Ни о чем, написанном в предыдущем абзаце Павлик, конечно не догадывался. Мирно попивая пивко и любуясь бликами волн у горизонта с высоты третьего этажа, он пребывал в состоянии перманентной эйфории, из которой его не могла вывести даже бабушка лет семидесяти, которая с настойчивостью Железного Дровосека рубила дрова за забором, ограждающим гостиницу работников цирка от частного сектора. Докурив очередную сигарету, Павлик бесцеремонно кинул окурок вниз и, проследив глазами его незамысловатый полет, наткнулся взглядом на серого, облезлого кота, мирно шествующего по абсолютно пустой автомобильной стоянке гостиницы.

Такое случается сплошь и рядом: сидит себе человек, никого не трогает и тут его дергает черт. Вот и Павлика черт дернул. Раздвинул он губы, предъявив миру сногсшибательную якутскую улыбку, и тихо произнес: "Кис, кис, кис…".

И мир взорвался! Мгновенно из всех щелей, окрестных канав, подворотен, подвалов и чердаков, на этот многовековой призыв человека-кормильца, рванули кошки. Это был гон, но вызванный не инстинктом размножения или самосохранения, нет, кошек к гостинице работников цирка гнал банальный голод. Дико ревущий пушистый ансамбль сформировался под балконом за одну минуту. Сформировался и замер. И тишина… Только двадцать семь пар глаз, посчитанных позже любителями статистики, преданно смотрели вверх и в них горел немой вопрос: "Ну и что "кис, кис, кис…"?".

Павлик медленно поднялся с шезлонга, удивленно посмотрел вниз, повел бровью и принял решение. Да! Если тебе не везет на большой сцене, если карьера великого артиста не складывается, то надо дорожить каждой минутой триумфа, каждым мгновением славы и любой публикой. А публика у него в этот момент была. Она сидела внизу на асфальте, и готова бала внимать. Павлик набрал полную грудь, сверкнул очами и начал, возможно, самый яркий монолог своей жизни.

— Товарищи кошки! Я собрал вас здесь, что бы сделать важное заявление. Мы не можем более мериться с человеческим и собачьим беспределом. Даешь кошачьим счастливую жизнь! Каждой кошке по куску солянки! Нам необходимо воплотить в жизнь усатую революцию. Для начала мы займем в этом городе господствующие высоты и пункты общественного питания!

Голос Павла гремел над округой, привлекая своей энергией редких прохожих, но страшно раздражая тех, кто после длительной и веселой ночи мирно посапывал в своих номерах. КВНщики разных городов, мастей и вероисповеданий стали выбираться на балконы с одним лишь желанием – заткнуть ненормального оратора. Увидев же картину во всем ее блеске, разношерстную толпу, сидящую на асфальте, люди тут же останавливали свой порыв и присоединялись к числу, пусть ржущих, но внемлющих.

Доморощенный же Уго Чавес и не думал останавливаться.

— Нам необходимо взять приступом "Жемчужину". Там находятся наши угнетатели, они жируют на наших проблемах! Даешь кошачье метро! Даешь кошкам право голоса!

Хорошо все-таки строили наши предки, только этим я могу объяснить отсутствие рухнувших от гомерического смеха балконов. Казалось, этот митинг будет продолжаться вечно. Но нет! У любого политического движения всегда найдутся противники. Нашлись и у этого. Угроза пришла, как и можно было предположить, из частного сектора. Бабушка приостановила свою деятельность по снабжению жилища топливом, воткнула топорик в колоду и зыркнула в сторону гостиницы работников цирка, готовя сокрушительную ответную речь. Из-за забора ей не было видно основных слушателей, она наблюдала только Павлика и гогочущую, политически необразованную молодежь, за умы которой она и вступила в яростную борьбу сочным южным акцентом.

— Не слушайте его! Он сумасшедший! – закричала она.

И тут же над Сочи громом прокатился раскат смеха. Нет, не бабушку высмеивали балконы гостиницы работников цирка, другое событие взорвало их. Сразу после могучего крика оппонентки Павлика одна из кошек встала и пошла прочь из рядов своих соплеменников. Услышала, поверила… Но! Павлик был этим утром в ударе и не хотел терять ни одного из своих соратников.

— Не слушайте её! Это провокаторша! – выпалил он.

Гром вторично потряс столицу будущей зимней Олимпиады, потому как слабохарактерная серая кошка тут же обернулась, посмотрела на балкон, с которого вещал лидер кошачьего движения за равноправие, вернулась обратно и села на то же место, которое десять секунд назад так безропотно покинула.

Павлик приготовился к продолжению своего эмоционального выступления, балконы замерли в ожидании, и в этот момент действие кончилось. Все-таки это был несанкционированный митинг, и когда на прилегающей улице раздался вой сирены, кошки бросились врассыпную. Не готова еще, видимо, пушистая живность к беспощадной борьбе за свои права.

Зрелище завершилось, участники разбежались, зрители пошли досыпать…

И только Павлик задумчиво смотрел на безбрежнее Черное море. Затем вздохнул и тихо произнес: — Мы пойдем другим путем.

в отряды: первый — самые старшие, 15-16 лет. Я во второй попал, 14 с некислым лих[рено]м. Дня два все спокойно проходит, а на третий ко мне подходит камрадо-соседо по палате, нас по четверо селили, и говорит русским языком:

— Тебе через два дня драться.

— С чего бы это?!

— Ну как же, всегда первый и второй отряды типа выставляют бойцов и лупятся до первой крови, или дальше ещё, а потом проигравшие всю смену другой отряд сигаретами снабжают и бабло дают! Ты што, не в курсе?! Вона, гляди — видишь того татарина, он против тя будет, ты у нас в отряде самый здоровый (а друг тогда уже где-то 62-64 весил, для его возраста — лосяра совсем некислый)

А там татарин такой подтягивается на турнике — раз, раз раз, и этот раз как-то ни фига не кончается. Хотя сам упитанный, но видно — что мышца не от дурного жира, а в плепорцию.

— Ладно, говорю, подготовлюсь. Спасибо, что предупредил.

— И сам так на татарина — зырк, зырк мрачно.

На воротах футбольных подтянулся пятнадцать раз — мол, пусть видит.

Показал ему кулак издалека — татарин так голову наклонил и ухмыльнулся непонятно.

Вечерком дрын из забора выломал, на футбольном поле, где, мол, схватка намечалась, кинул под лавку за бордюр, чтобы не шибко заметно было, если что — схвачу да нахлобучу, русские ж в историческом итоге всегда татарам вламывали, и тут не посрамлю честь страны, супостату по балде накидаю, не видать ему дани с русских! Будет тебе взятие Казани, думал.

Он, правда, потом рассказал, башкиром оказался, ну так что же, и Бишкек теперь не брать... или где там эти кочевники живут?!

На следующий день в столовой поутру увидел его, вызвал — поболтать на поле. Провести решил разведку боем.

Ну, и поцапались через слово, по мордасам друг другу закатали, я дрын вытащил, ни разу не попал, вертлявый, падла, хоть и упитанный, погнался за ним, он мне камнем синяк на ребре поставил. Резвых каких татар стали делать, понятно, отчего иго было! Треснул дрыном ему по башке, промазал, тут, — чую мне как в допу пинок влетел и по шее шмяк. Очнулся тока в столовой, нас туда принесли. Вожатые, суки спортивные, двое — поймали меня, один не расчитал да и приложил со своей тхеквандосской души, кто ж знал, что этих уродов тогда с секции набрали, да эта падла еще и отслужила — как вдарил, так уж и вдарил, потом извинялся, тыж, говорит, дурак с дрыном — чего делаешь — непонятно, зачем — совсем неясно; озверина нажрался, что ли? Ну, так я аккуратно и... чисто на автомате.

Рожа вся припухла, хорошо не убил, говорю. Ты тока заявление не пиши, я тебя прошу, — говорит.

Положили нас в "клубе" — ну, там где шахматы, малый пеннис, - то есть настольный теннис — и прочие развлечения стояли. Ободраны оба, все в царапинах, синяки и прочая фигня, Хакима рядом положили, вожатый — Валера сказал:

— Будете бузить, обоим ноги поломаю.

Про заявление дипломатично промолчал, но было и так понятно — ему проще списать два неустановленных трупа, чем отчитываться за двоих побитых подростков. Ни скорой, ни милиции не вызывали — фельдшер при лагере справилась.

Лежим.

Повариху-вторую дежурной посадили при входе на стуле с газетой. ЧП все же никому не надо, пока — решают своими силами. Да и повреждений — никаких, так, еНдура, за день заживает. С нами, ясно, провели беседу — мол, так не так, родителям шибко не болтать — вы же мужчины уже и все такое.

Растрынделись с Хакимом.

— И как ты меня бороть собирался?

— Ты ваще о чем, а?

— Ну так между первым и вторым отрядом... типа драка... — начал я уже понимать.

— Ты совсем больной? Себе там по голове палкой не бил? Какие драки!

— Ну, Сирожа! Ну, сосед!..

— И пересказываю — мол, так и так.

Хаким-татарин, мудрый оказался. Он сразу сказал:

— Ты тока смотри, чтобы Сирожа раньше времени не смотался.

— Тока в зубы я ему первый буду бить!

— Добро! — весомо заметил сосед, и мы уснули под ночник поварихи.

Заболтались так. Оказывается — соседи, через две улицы живём, то-то думаю, лицо знакомо, после школы видел я его пару-другую раз.

В общем, никто не пострадал. Кроме, конечно, Сирожи, которому табуретками набили пальцы на ногах и два-пятьдесят раза вразумляюще треснули по морде, чтобы больше таких приколов не устраивал.

Койка Сирожи опустела на следующий день, он как раз после сорок первого раза по роже почему-то запросился домой, наверное — дела, индюшка недоенная, или корова непрополотая, хлопоты свои. Туда как раз и перехал Хаким. А ще через три дня — к нему родители с визитом. И с ними сестра Хакима, лет ей тогда 11-12 было, Гуля. Гюльнара.

Чего-то зацепились языками, обзывались, "письками" и матюками по-детски дразнились. Водой ее брызгал около машины из бутылки, матушка её нас разнимать кинулась, Хаким её так технично остановил — мол, молодые бранятся, только милуются. Тут мы и утихли, конечно — ага, а то еще запоют "жених и невеста, тили-тили тесто!".

С Хакимом потом крепко срослись, — благо рядом. Гулю каждый день видел, приглашал на свидания.

Выросла девушка.

В 95-ом, мне 17, ей 15 — убегали даже на острова, брал лодку у дядьки, сам грёб, по три дня там отвисали, на Волге ничего не поймать в протоке - просто нереально, на уху всегда наловишь косынкой. Мама ее кричала — как так, нельзя! Не пущу. В штыки были.

Выпускные, институт, оба с первого курса — вылетели. Он в десант, я в десант.

Обещала ждать.

Хаким-то раньше меня вернулся, стопу оттяпало миной, спасибо ребяткам, вынесли; бодро прыгает на протезе, если не знать, что инвалид — так и не приметишь ни разу, я же говорю резвых татар стали делать нонче, хоть они и башкиры, бусурмане — один фиг, мало им Чудского озера... а, там не про них? Но Хакиму-то как-то похрену, ногу уже не вернуть. Жаль, говорит, нас там, татар не было на Чудском озере — мы б лыцарям етим показали б куда ветер дует, да как в [п]опу задувает! Два пулямёта... а?

Не было их тогда? Да пох, три залпа из хороших луков — ты вот меня всё татарином зовёшь, а яж башкир! Мы бы их!..

Что сказать?

Это он сдуру себя башкиром считает. А так — русские мы.

— Тока пусть сунутся к нам, — заявляет.

— Мы, тока протез пристегнём!

Да дубину возьмём!

В 99-ом, по конце года, так и обженились мы с Гюльнарой.

Тёща, конечно — я вам не позволю! Растила не для тебя!!! Да как... Тесть молчал, что с него взять, старый подкаблучник.

Хаким тут как треснул кулаком по столу, а как раз сидели впятером за столом.

— Или, мама, — или. Друг мой, уж сколько лет знаю, хуже он Гульке не сделает, а если сделает... Лично прирежу.

— Ну, — говорю, — хоть приятно будет помереть от друга... Не парьтесь, Анна Геннадьевна, сами понимаете — вот вы когда за татарина замуж...

— Мы башкиры! — рявкнул Хаким.

— Ну... наполовину!

Самый главный башкир — тесть - тока кивнул, а маме Хаким тыкнул пальцем на прильнувшею в моему плечу Гулю, и сказал:

— От оно как.

— После чего чокнулся со мной полной рюмкой (я же говорю — щас хороших татар стали делать, наливают грамотно, хоть они и башкиры) и закусил салом с чёрным хлебом.

Потом в начале 2000-го, на излёте бесноватых девяностых, открывали магазин с Гюльнарой, приехали нам крышу предлагать, тут Хаким был, на компе игрался в "Дума второго", вышел, рассказал парням такое, что больше никто и никогда не появлялся рядом.

Мы, — говорит, — в 2002-ом первую девочку родили.

Годик — вторую.

Еще годик — сына увидели.

Потом — ещё дочку.

И каждый раз Хаким проставляется в полный рост. И теща балдеет, и радостеет. А тесть, конечно, молчит, и пьет — старый подкаблучник.

Я ж говорю — хороших щас стали татар делать, хоть они и башкиры.

Ну, за дружбу народов!

не ударить в грязь лицом и подготовился основательно: выкрутил все лампочки в подъезде. Закупил в магазине приколов череп с красноватой подсветкой и упаковку резиновых кишок.

Выставил покупки на тумбочке у входа. А сам нацепил на голову капроновый чулок и пристроил в него на место глаз два апельсина, предварительно выкрасив их фосфорисцирующей краской. Когда раздался звонок, подкрался к двери, поправил экипировку. Приоткрыл.

— Позволь представить тебе... — услышал Мишкин голос и проговорил заученно-замогильным басом:

— Вход в преисподнюю открыт. Ваша очередь...

Следующим в мизансцене был легкий всхлип и звук, как будто на лестнице случайно уронили мешок с картошкой.

Из-за апельсинов не видно было не хрена. Я завозился, стягивая с головы свою амуницию. А когда у меня это получилось, увидел Мишку, сосредоточенно приводящим в чувство хорошенькую девочку в светлом пальто.

— Хотел познакомить новую пассию с ученым другом, — произнес тот, закончив пыхтеть и материться.

— Произвести впечатление.

— Что ж, — отметил я, помогая заволочь тело внутрь квартиры.

— По-моему удалось. Как считаешь?

Весь последующий вечер дева пролежала на тахте с компрессом на голове, грустно вздыхая и думая о том, что умных мужиков не бывает в принципе, а ей и вовсе попадаются стопроцентные идиоты.