и охреневаю — на пассажирском сиденье сидит какая-то мадемуазель, вся такая из себя замечательная, но тоже с выражением крайнего изумления на личике. Я так осторожно у нее спрашиваю, "какого, мол, собственно, хрена, вы, мадемуазель, делаете в МОЕЙ машине?". Она открывает рот, чтобы что-то ответить, но я ничего не слышу, так как я уже извлечен из машины большим (ну так мне показалось сначала, в действительности он оказался просто огромным) и злым мужиком, который ласково, но так, что по спине побежали мурашки размером с хомяка, шепнул мне прямо в ухо "какого, мол, хрена ты клеишься к моей девушке в МОЕЙ собственной машине?". В голове понеслись мысли о каком-то новом виде разводов и подстав, но вслух я довольно бодро сказал:

— Вообще-то, любезный, это МОЯ машина!

— Чего?! Как это? — такого хамства мужик явно не ожидал и как-то даже слегка сдулся.

— А так, — развиваю я успех, — моя машина, вот и ключик и ПТС имеется!

— А-ну-ка дай-ка сюда! Ключик свой! — хватает у меня из рук связку ключей и жмет на кнопку сигнализации.

— Курлык! — донеслось откуда-то сзади. Синхронно поворачиваемся...

Картина маслом — рядышком стоят две абсолютно одинаковые "Вольвы" и два крайне удивленных мужика, которые спустя мгновение начинают истерически ржать...

не появлялась. Сергей подумал, уж не предпочла ли она того волосатого студента. Парнишка продолжал:

— Молодой человек, на собрании нашей Церкви Христа...

— Я сказал, исчезни! В очередной раз посмотрев на часы, Сергей понял, что девушка уже не придет. Он расстроился окончательно.

— Молодой человек, вера в Бога даст вам успокоение и... Тут Сергей понял, на ком он сейчас сорвет зло:

— Уголовный розыск! Документы! Парнишка изменился в лице, а затем бросился бежать. Но опер был проворнее, скрутил его и отволок вотделение. И уже начал писать рапорт о том, что тот якобы нецензурноругался в общественном месте. Но тут подошел дежурный и сказал, что узадержанного при досмотре нашли государственные награды. Не одну, недве, а целых девять орденов и пять медалей. Сергей, естественно, тутже написал другой рапорт, что к нему, дескать, подошел неизвестныйгражданин и предложил купить награды.

Выяснилось, что парню доходов от спекуляции госнаградамипоказалось мало, и он нанялся еще к американским проповедникамагитировать за их церковь. Но карьера миссионера не удалась, ипришлось постричься в "монахи".

хрена не работал, а ходил на репбазу и играл там со своей группой дрянные песенки, которые никто не слушал, а платил за аренду студии из кармана жены. Помню, как мы с друзьями пили у нас дома, и в разгар вечеринки он поднял тост за здоровье матери, у которой два дня назад был инфаркт, и он говорил: "Надеюсь, она не умрёт", — и ржал. Помню, как муж поехал среди ночи вытаскивать его, бухого, когда он заехал в сугроб на трассе, как помог ему с ремонтом машины, и как этот друг отказал мне в помощи, когда муж был в больнице, и нужно было отвезти ему лекарства и вещи, а я сорвала спину и не могла встать. Помню, как он взял долг у своего брата и пропил. А у брата это был платёж по ипотеке. Помню, как своего сына он называл щенком. Помню его презрение и ненависть ко всем людям, потому что они не признают в нём поэта и гения, поэтому они — быдло, а не в том дело, что просто он пишет говно. Помню, как жена его сидела в декрете, были проблемы по здоровью у ребёнка, а он ушёл с высокооплачиваемой работы, потому что он не раб системы, чтобы сидеть с 8 до 17 в офисе. К слову, туда его устроил ещё один наш друг, и этот "не раб" подвёл его своим быстрым уходом, хотя за него ручались.

На похоронах все так плакали, будто это был действительно прекрасный человек. А на самом деле это говно редкостное. Единственное, что правда, — он был очень красивый. Но это не достоинство, конечно.

училась. У них была такая любовь на старших курсах – стены тряслись. В буквальном смысле тряслись, соседи по общежитию свидетели.

– Сам в порядке. Дети молодцы, внуков уже трое, четвертый запланирован. А Оленька умерла.

– Ой, извини пожалуйста, не знал.

– Ничего, это в целом позитивная история. Жили долго и счастливо и всё такое. Она когда заболела, сын еще в девятом классе учился, дочка в шестом. Они у нас поздние, мы сначала купили квартиру, а потом их завели. Проверялась всегда как по часам, маммограммы, анализы и всё, что положено. Оля вообще очень организованная. Вела дневник всю жизнь напролет, начиная класса с восьмого. От руки, в таких толстых тетрадях с пружинами. Закупила этих тетрадей штук 100 или 200 и каждый день что-то записывала. Ну, не каждый, но раз в неделю точно.

Ну вот, проверялась-проверялась и вдруг – опаньки, сразу третья стадия. Сделали МРТ – там еще и метастазы, то есть четвертая. Операцию делать бессмысленно, прощайтесь. Мы, конечно, туда-сюда, в этот диспансер, в тот, в Германию, в Израиль. В Израиле такой русский доктор, говорит: "Вылечить я ее не могу, поздно, но продлить жизнь попробую. Хотите?". Как в гостинице с почасовой оплатой: "Продлевать будете? " – "Будем" – "На сколько? " – "На все!".

Есть, говорит доктор, протокол химиотерапии, совершенно новый, только-только прошел испытания. Капельница адского яда раз в три недели. По цене, конечно, как Крымский мост. Сколько времени делать? А всю оставшуюся жизнь, сколько организм выдержит. Выдерживают кто год, кто два, больше четырех пока не получалось. Химия всё-таки, не витаминки.

Подписались мы на эту химию. Позже оказалось, что в Москве ее тоже делают, и даже бесплатно, по ОМС. Надо только найти правильного врача и уговорить. Но действительно совсем не витаминки. Понятно, почему люди долго не выдерживают. В сам день капельницы самочувствие нормальное. На второй день плохо. А с третьего по седьмой – только бы умереть поскорее. Тошнит аж наизнанку выворачивает, болят все органы и даже кости, вдохнуть невозможно, ломит все суставы, все слизистые воспалены и кровоточат, ни сесть, ни лечь, ни поесть, ни попить, ни наоборот. А потом две недели вроде ничего, до следующей капельницы.

И вот в таком режиме она прожила не год, не два, даже не четыре, а почти одиннадцать. На ней три диссертации написали, врачи приезжали посмотреть из других городов – уникальный случай. Плакала, что не увидит, как Юрка школу закончит, а он успел институт кончить, жениться и двух детей завести. И Юлька кончила институт и вышла замуж еще при маме. Мы с Оленькой полмира объездили, на всех театральных премьерах были и всех гастролях. Раньше-то всё откладывали, копили то на ремонт, то на будущие машины-квартиры детям, а тут мне стало плевать на деньги. Есть они, нет их – я мужик, заработаю. Хочешь в Париж – поехали в Париж. Надо только подгадать, чтобы улететь на восьмой-девятый день после капельницы, а вернуться к следующей. И маршрут выбирать без физической нагрузки. На Килиманджаро нам было уже не подняться, но на сафари в Кению съездили. Там нормально, машина везет, жирафы сами в окно лезут.

– Володя, – спрашиваю, – как ты думаешь, почему Оля так долго продержалась, а другие не могли? У других ведь тоже дети, всем хочется побыть с ними подольше. Просто повезло или что?

– Повезло, конечно. Плюс правильный образ жизни, был хороший задел здоровья до начала химии. Но главное – это ее дневник. Она же ответственная, любое мелкое дело надо довести до конца. Когда начались химии, в очередной тетради оставалась где-то четверть пустых страниц. И когда она плакалась, что больше не может, от следующей химии откажется, что лучше умереть, чем так мучиться, я уговаривал: "Вот допиши эту тетрадь до конца, и тогда я тебя отпущу, умирай на здоровье". А тетрадь всё не заканчивалась и не заканчивалась, так и оставалась исписанной на три четверти.

– Как это?

– Помнишь, был такой рассказ "Последний лист"? Там девушка решила, что умрет, когда упадет последний лист плюща за окном. А он всё не падал, и она тоже держалась и в конце концов выздоровела. А потом узнала, что этот последний лист не настоящий, его художник нарисовал на стене.

– Помню, мы этот рассказ проходили в школе по английскому.

– Мы тоже. Ну вот, я решил: чем я хуже того художника? Устрою ей тоже последний лист. Стал потихоньку вставлять чистые листы в конец тетради. А исписанные из середины вынимал, чтобы тетрадь не казалась слишком толстой и всегда было три четверти исписанного, четверть пустого. Она постепенно догадалась, что тут что-то нечисто, но не стала ничего выяснять. Восприняла это как маленькое чудо. Так и писала эту последнюю четверть тетради одиннадцать лет.

– Володь, слушай… Я ж типа писатель. Мне очень интересно, что люди чувствуют, когда смерть так близко. Что там было, в этой тетради?

– На эту тему ничего. Если читать, вообще не догадаешься, что она болела. Писала про Париж, про жирафов. Что у Юльки пятерка, а Юрка, кажется, поссорился с девушкой. И какой-нибудь рецепт супа из брокколи.

– Можно я эту историю выложу в интернете?

– Валяй.

– Только, понимаешь, люди сейчас не любят негатива. Хотят, чтобы все истории хорошо заканчивались. Давай я не буду писать, что она умерла? Как будто мы с тобой разговаривали не сейчас, а когда Оля была еще жива. Закончу на том, что ей исполнилось 57, а что 58 уже никогда не исполнится, умолчу.

– А какая разница? Что, если не писать, что она умерла, люди будут думать, что она бессмертна? Читатели не дураки, поймут, что это всё равно история со счастливым концом.

– Не понимаешь ты, Володь, принципов сетевой литературы. Но дело твое, напишу как есть.

Вот, написал. Посвящаю этот рассказ светлой памяти О. А. Ерёминой.