Давай, открывай! — забежав в теплую прокуренную будку, радостно возвестил я охраннику.

— Не положено! — слез со своей кушетки он, — не положено!

— Что значит не положено?! — охренел я, — кто не положил?!

— У меня приказ, по ночам никого не впускать и не выпускать! — он был тверд как скала. И я понял, что прения здесь бесполезны, поэтому по молодости и горячности, рассуждал здраво, прикидывая, с левой засадить или с правой, но он с@ка, был еще и экстрасенсом или ясновидящим, — вызову ментов, там ночь и проведешь!

Я пожаловался на этот беспредел водителю. Ведь там, за цепочкой, был рай. Гостевой домик типа ведомственная гостиница, с такими же водителями и снабженцами, карты, водка, душ и вполне возможно даже какие нибудь залетные девчата, но все ломалось, все ломалось. Машину, где товару на сотни тысяч советских рублей, даже в то тихое время на дороге не бросишь.

— Ну ты иди, а я в машине переночую, — водитель вел себя героически.

— Нет, выход должен быть всегда, если его нет спереди, то он обязательно должен быть...

— Сзади, — поддакнул водитель.

— Точно сзади, — осенило меня, — разворачивайся, разворачивайся и минут десять покурим. — быстро изложив водителю план, оговорив подробности, я покинул машину и аккуратно заглянул в окошко будки, махнув рукой. Камаз, рыкнув и окутавшись сизым дымом, резво понесся задом на цепочку. Она была тонкой только на вид. Будка с охранником дернулась и мне показалось, что даже наклонилась, но цепь щелкнув, сдалась. Передние колеса камаза затормозили именно на ней, как и было предписано.

— Что за хрень, что за хрень!? — слетевший с кушетки охранник выбежал на мороз, долго и тупо смотрел на камаз, потом видимо сообразив, отреагировал на крик моего водителя: "Извини, братан, не заметил я эту цепочку".

— Ты куда собрался, куда ты прешь! Кто разрешил?!

— Домой поеду, дорога дальняя!

— Никаких домой! У меня приказ, никого не впускать и никого до утра не выпускать! Езжай на место. Придет утром начальство, вот с ними и разбирайся! И за цепочку мне ответишь! Я твой номер сейчас запишу!

Попосылав взаимообразно еще минут пять друг друга нахрен и дальше, водитель сдался. Прикрывая меня массой машины, аккуратно припарковался в ряд к остальным. С чувствами хлопнув дверкой. А потом был рай — карты, водка, душ, чай. И девчата, они тоже были, они всегда там были. Они ж не груженный камаз, чтобы по ночам за забором стоять.

удастся заставить читать труды основоположников, но конспекты, вещь сугубо материальную, требовали от каждого и тщательно проверяли, нет ли подлогов, замены обложки с фамилией, сличали почерк в конспекте и в рабочей тетради, расписывались на каждой странице конспекта и т. п.

Большинство из нас с этим фактом смирялось и тупо, но добросовестно перекатывало конспекты друг у друга. Смысл текста сохранялся в голове максимум до конца написания строки, на переписывание уходило несколько часов в семестр, но это был самый дешевый и надежный способ отбыть номер. Но были и такие, кто откладывал переписывание на последний момент — не проскочу, мол, тогда и сяду переписывать. Есть у меня друг детства и тезка, Лешка, человек редкого остроумия, острого ума, обаятельный как черт и страшный лентяй (был тогда, по крайней мере, — сейчас мы живем в разных странах и редко видимся). Всю школу мы проучились (и провеселились) вместе, а в институты пошли разные — я в МАДИ, а он в МАИ. А зверели там в Авиационном преподы научно-коммунистические, как я понимаю, еще хуже чем в нашем Автодорожном. И вот однажды, звонит мне мой друг и говорит: "Дай конспекты, завтра экзамен". Программа, как понимаете, по этому делу во всех институтах одинаковая, так что конспекты — те же самые. "Да приезжай, — говорю, — и бери хоть все." Ну, он приехал, конспекты взял, обложки на тетрадях, естественно поменял, назавтра на экзамене подает их преподу. Тот берет стопку из 5-6 тетрадей, кладет перед собой на стол и начинает очень тщательно их просматривать, перелистывая по одной странице. Леха терпеливо ждет, с интересом разглядывая страницы конспекта вместе с преподом — оба они видят содержимое этих тетрадей в первый раз в жизни. Примерно в середине третьей тетради препод вдруг резко останавливается и разглядывает страницу: очередной конспект кончается выше половины листа, а на оставшемся месте — рисунок. Вполне пристойный, не надейтесь, но странного, мягко говоря содержания. Нарисована довольно большая птица курицеобразного вида (рисовальщик из меня никудышный, но то, что это птица — понятно) с открытым клювом, и из этого клюва, как в комиксах, такое облачко и в нем написано: "Я — Дебрь!". Препод слегка фигеет, смотрит искоса на Лешку - тот невозмутим, как египетский сфинкс. Ничего пока не говоря, препод переворачивает еще одну страницу. Здесь конспект идет уже до половины страницы, но нарисована точно такая же птица, правда поменьше, и у этой птицы из клюва слова: "Я — Цыпль, сын Дебря!". Терпение препода кончается, он резко поворачивется к Лешке и в раздражении кричит: "Это что!!!??? Что это такое, я Вас спрашиваю!!!???" И вот мой Леха поднимает свои ясные голубые глаза от тетради, смотрит прямо в лицо преподу, и очень тихо, и очень медленно, не мигая, без тени улыбки (представляю, чего это ему стоило), своим низким ceксуальным басом, но тоном, каким ребенку объясняют азбучные истины, говорит: "ЭТО ЦЫПЛЬ, СЫН ДЕБРЯ!". Еще несколько секунд они смотрели друг на друга, после чего препод улыбнулся, взял зачетку и поставил требуемую отметку, какую — не знаю, но большего Лешке не было нужно. Когда он приехал ко мне вернуть конспекты, то первым делом, прямо с порога с укоризной сказал:

"Предупреждать же надо!" и рассказал мне всю эту историю. Самое трудное было, по его словам не заржать над этими картинками прямо там на экзамене — ведь этим самым он выдал бы, что сам видит их впервые. Но все, как говорится, обошлось...