шатанию — мокро, холодно, и кажется, нет нигде в мире тепла и уюта. Смотрю нечётким взглядом — женщина с сумками идёт из магазина. А [фиг]ли б не помочь? Подошёл, взял сумки, самого слегка штормит, но говорю важным тембром голоса, перекрывая свист московского ноябрьского сирокко. Дошли до дома, поднялись к дверям, Клава меня внутрь зазвала обещанием чая и каких-то особенных пирожков с ливером. А у меня как раз студенческая привычка была не есть по несколько дней, да и заледенел от прогулок... Дай, думаю, погреюсь... Дальше плохо помню...

Вроде пробовали ликёр, оставшийся с пасхи... Ну, в общем, остался я там у Клавы, потому что было тепло и вкусно пахло и обращение было хорошее, хотя чуть позже уже наоборот понял, что надо рвать когти — ибо дикий ужас сковывал мои, откровенно говоря, члены. А познакомился я случайно с еёным сыночком, который оказался лидером подмосковного опг, и не какой-нибудь дворовой шпаны, которая ножики на "рижке" купила и в себя поверила, а блин, одной из самых опасных, не буду называть, все её и так знают. Напишите лидер опг в гугле, там личико её сыночка и выйдет одним из первых в поиске.

Этот отморозок меня с первого взгляда как-то не воспринял. Ну неужели непонятно, что если человек из квартиры в халате с мусорных ведром выходит, значит, по приглашению он здесь, и не надо фанеру пробивать и ствол к башке приставлять.

Лежу на бетонном полу, кэмел недокуренный рядом дымится, пытаюсь дебилу объяснить, что "я с Клаудией" — это от неожиданности итальянский акцент прорезался. Потом, кстати, оказалось, это его халат был, откуда-то из версачи или от версачи, типа шёлковый хуё-моё. Стоил, как полквартиры на Кутузовском. Я потом не мог этот халат надевать, да и нах[рен] надо...

И в общем, он сразу стал деловито вслух прикидывать, как со мной решать. Он мне такое странное пообещал, глядя мимо меня, отчего это было еще страшнее — он сказал, что конструктор из меня сделает. Я потом узнавал — это расчленёнка у них так называется... В общем, сжало мой кишечник ледяным пальцами ужаса.

Встал кое-как, новую сигу прикурил, дымлю грустно. А Клава вышла как раз на площадку и говорит ему строго: "Ты мне тут смотри, ОТЦА своего не запугивай" [м]лять, дура баба, он еще больше меня ненавидеть стал.

А тут в институте сессия подкатила нежданом, я аж удивился — ноябрь, декабрь пролетели как карусель, стремительным, с@ка, домкратом! И были у меня конечно всякие проблемы с зачетами и прочим, которые я ходил и, как лунатик, еле шевеля губами, решал. Без всяких знакомств, типа сам.

Но нарвался я в конце концов на непотопляемый линкор с кафедры вышмата под названием Поспелов. Очень ответственно подходил к своей работе человек. Прямо желал, чтобы мы все интеграл Пуассона брали. Или просто садюга был, упивался властью над студентиками. Хожу печальный, а Клава заметила, что я круассаны как-то слабо чёрной икрой мажу и спрашивает, что случилось. Я в задумчивости всё сливаю, что Юрий Александрыч не допускает до экзамена, а если допускает, то валит нещадно, и кажись пойду я скоро в армию, прощайте, Клавдия Ильинична, хороший ты человек.

И как-то так вышло, что стою я на шухере у аудитории, а отморозок с другом внутрь зашли с моей зачёткой, несмотря на мои протесты "давайте я сам, я всё выучил". Я, честно говоря, очень переживал. Из-за дверей раздался громкий с гнусавинкой крик: "Выйдите вон из аудитории! "Потом увещевающий голос отморозка, который тот применял, когда его конкретно что-то бесило, и он вот-вот вынет волыну и начнёт всех подряд ложить вокруг себя. Или класть. Я замер. Еще раз почти у дверей раздался крик "Вон, я сказал! ", вслед за этим взрыв дикого смеха, дверь приоткрылась на ширину ладони, там была видна лысина и очки Поспелова, потом смех повторится совсем близко, и чья-то рука громко захлопнула дверь. Еще несколько раз раздался дебильный гогот, и все затихло. Открылась дверь, всё ещё хихикая вышли два отморозка, держа мою зачётку. Я заглянул без интереса — там коряво отл нарисован. Остальным студентам сказали, что Поспелов больше не примет сегодня, ну чо такие трудные-то, валите по норам, ша.

В этот момент пришла мысль, что в натуре надо валить. А дома и стены помогают. Так что я к Клаве не пошёл, а тихо собрал шмотки в общаге и сел на поезд в южном направлении. Прошло много лет, сыночка грохнули, а я научился не оглядываться когда хожу по улице. Одно плохо — как невидимая рука перестала сжимать, так я и растолстел, как кабан. Пришлось потом долго работать над собой.