Роскачество запустило сертификацию Muslim friendly для российских медучреждений

Роскачество, Карл!

Таджикистан — светское государство...

Узбекистан — светское государство...

Туркменистан — светское государство...

Вопрос — откуда в РФ столько сверхновых россиян, которые "верующие" до болезненности?

Нет ли у уважаемой публики подозрения, что кто-то приплачивает за показную религиозность, а подобные "стандарты" где-то и кем-то лоббируются?

Десятилетиями мусульмане ходили в обычные государственные учреждения и, если и чурались, например, доктора-мужчину, то это было не напоказ и не придавалось этому значения вселенского масштаба.

Я, как агностик, ничего против не имею религий, но когда ради них начинают проминать, продавливать, подавлять — это напрягает.

Нет ли ощущения, что в России этими самыми "правоверными"создаётся очередной центр напряженности?

А может деятельность Роскачества требует правовой экспертизы с позиции Конституции РФ и Уголовного кодекса?

Я просто хотел сдать кал на яйцеглист. Базовая функция гражданина. Ты приносишь государству частичку себя, оно говорит, что ты чист, и выдает справку для бассейна. Сделка стара как мир.

Но мир, с@ка, изменился.

Двери поликлиники №14 разъехались с тихим вздохом, и меня ударило в лицо густым запахом благовоний, хлорки и плова.

Бахильный автомат был заклеен крест-накрест синей изолентой. Рядом стоял бородатый чоповец в тюбетейке, натянутой поверх уставной кепки охранника.

— Обувь снимаем, брат. На ковер в ботинках нельзя.

— Какой ковер? — я моргнул. Весь вестибюль был устлан персидскими коврами.

— По стандарту Роскачества, — гаркнул охранник, поигрывая дубинкой.

— Разувайся. И омовение ног в кабинете 112. Без штампа об омовении регистратура не принимает.

Я сглотнул. Баночка в кармане предательски остывала.

Я снял кроссовки. Пошел в носках мимо гардероба. В нос ударил новый запах. У стены, где раньше висел плакат "Профилактика гонореи", теперь дымился гигантский казан. Две медсестры в белоснежных халатах до пят методично рубили морковь.

В очереди в регистратуру стояло человек двадцать. Все в носках. Тишина стояла такая, будто мы ждали не талончиков к терапевту, а Страшного Суда.

Окно регистратуры. За стеклом — Зинаида Петровна. Я знал ее десять лет. Ее монументальный бюст, ее фиолетовый перманент. Теперь перманент был скрыт строгим, хирургически стерильным хиджабом, на котором криво болтался бейдж "Зейнаб Петровна, регистратор высшей категории".

— Мне бы в лабораторию. Кал сдать, — прошептал я.

Она подняла на меня глаза. В них плескалась многовековая скорбь российской бюрократии, помноженная на новые стандарты.

— Направление. И сертификат халяльности исходного продукта.

— Чего? — мой голос дал петуха.

— Того! — рявкнула Зейнаб Петровна, привычно срываясь на родной поликлинический лай.

— Вы чем вчера питались, больной? Если в анамнезе сосиски "Докторские" или пельмени по-домашнему со свининой — биоматериал считается харамным! Лаборатория такое не центрифугирует! У нас центрифуги освящены!

— Я ел гречку! — в отчаянии соврал я.

— Только гречку! Клянусь!

— Глаза не прячь. Дыхни.

Она высунула в окно прибор. Я дыхнул. Прибор пискнул.

— Спиртосодержащим ополаскивателем для рта пользовались? — прищурилась она.

— Утром. Чуть-чуть.

— Алкоголь!

— Зейнаб Петровна ударила по клавиатуре так, словно забивала гвоздь в крышку моего гроба.

— Биоматериал скомпрометирован.

— Послушайте! — я схватился за стекло.

— Это просто говно! Мое говно! Там нет алкоголя, я не пил его, я им зубы полоскал! Мне в бассейн надо!

— Бассейны теперь раздельные, — отрезала она.

— Четные дни мужские, нечетные женские. Кал понесете в 314-й кабинет. Идите по зеленой линии. Если начнется призыв на молитву — падайте ниц, иначе санитары зафиксируют. Следующий!

Я отвалился от окна. Баночка в кармане пульсировала, как сердце Эдгара По.

Я шел по зеленой линии. Мимо проносились каталки. На одной лежал дед. Ему ставили капельницу. Из капельницы капало что-то мутно-белое.

— Кумыс внутривенно, — деловито объяснял врач интернам, пробегая мимо.

— Стандарт Muslim Friendly 4.0. Отлично чистит чакры и тромбы.

Возле 314-го кабинета стоял турникет. Рядом — аппарат, похожий на рамку металлоискателя.

На двери табличка: "Прием биоматериалов. Строго по кибле".

Я шагнул в рамку. Она загорелась красным и завыла дурным голосом.

Из кабинета выскочил лаборант. Худой, бледный, с безумным взглядом человека, который за месяц прошел курсы повышения квалификации от Минздрава и Совета муфтиев одновременно.

— Что у вас?! — зашипел он.

— Что звенит?!

— Баночка, — пролепетал я, доставая свой пластиковый Грааль.

Лаборант выхватил ее. Поднес к свету флуоресцентной лампы. Принюхался через пластик.

— Крышка красная, — вынес он приговор.

— И что?

— Цвет нетерпимости. Цвет агрессии. У нас стандарт. Крышка должна быть зеленой. Или белой. Вы оскорбляете чувства других пациентов своей красной крышкой. Более того... — он потряс баночку у моего уха. Там глухо стукнуло.

— Вы собирали это... стоя?

Мир вокруг меня начал схлопываться. Линолеум поплыл. Ковры начали извиваться, как фрактальные змеи. Запах плова смешался с запахом моей паники.

— Я сидел на унитазе... — прошептал я.

— Унитаз был ориентирован на юго-восток? Вы произнесли формулу очищения перед процессом? Вы подмывались или использовали туалетную бумагу? — лаборант наступал на меня, его глаза вращались.

— Бумага — это макулатура! Там могли быть напечатаны запретные тексты! Ваш кал идеологически нестабилен! Мы обязаны отправить его на теологическую экспертизу в комитет по фетвам!

Он потянулся к тревожной кнопке.

Инстинкт выживания сработал быстрее мысли. Я вырвал баночку из его рук. Развернулся. И побежал.

Я летел по коридорам. Скользил носками по персидским коврам. Перепрыгивал через пациентов, которые по расписанию радиоточки внезапно рухнули на пол в земном поклоне прямо посреди очереди на флюорографию.

— Держи его! У него нехаляльный кал! — орал позади лаборант.

— Харам! — вторила ему Зейнаб Петровна из регистратуры.

Я вышиб стеклянные двери плечом. Вылетел на крыльцо. Босиком. В одних носках на мокрый российский асфальт.

Сзади двери с шипением закрылись.

Я стоял на улице. Дул ледяной ветер. В одной руке я сжимал кроссовки. В другой — пластиковую баночку с красной крышкой. Мой личный, несертифицированный, идеологически нестабильный протест против свихнувшегося мира.

Я посмотрел на баночку. Посмотрел на серое небо. И засмеялся. Громко. Истерично.

Потому что бассейн мне на хер был не нужен. Я просто хотел знать, что я еще жив.

И я, каналья, был жив как никогда.

Вдогонку, как здесь говорят, к рассказу о выдаче в Японии сертификата об опоздании поезда на три минуты.

В Канаде не существует, и не существовало никогда, сигналов точного времени. Сейчас это, конечно, неактуально, но до двухтысячных годов, а то и позже, когда ещё не было "умных" (прости, Господи!) телефонов, точного времени в Канаде тоже не было.

Сидишь такой у радиоприёмника, с часами наизготовку, ждёшь гудков, а их нет. Тогда включаешь телевизор в надежде увидеть часы в углу экрана какой-нибудь передачи, и они есть, но только расхождение между ними на разных каналах до трёх минут. Спрашиваешь у местных, где узнать точное время. Те поднимают запястье и говорят тебе "вот!". И они не шутят. Они и вправду не понимают, что такое точное время. Начинаешь им объяснять, они удивляются, зачем тебе это нужно. Но самое прикольное — это наблюдать их панику, когда ты используешь в разговоре двадцатичетырёхчасовой формат. Типа:

— Завтра встречаемся в 16:00

— Говори нормально, мы не в армии!

Недавно на досуге поделился этим с ChatGPT, типа, что за фигня? И рассказал ей как оно было в СССР и Европе. На что получил ответ: "Ну а как же ты хотел? В СССР была диктатура. "