Новую знакомую Юры Оладьева звали Алия Закировна. Алия была спокойная, приветливая женщина без понтов и великих запросов. Про себя Оладьев сразу оценил этот факт.

Они познакомились в сети. Им обоим было под пятьдесят. Алия не ломалась и как-то очень запросто пригласила Оладьева прийти в гости.

— Живу вольной птицей, – сказала Алия. – Муж давно ушёл, дети выросли и разъехались. Если хочешь, к твоему приходу я сделаю своё коронное блюдо чак-чак.

Такой практичный подход Оладьев одобрил.

"Живёт одна – это хорошо, – подумал он. – Муж сдул – ещё лучше. Дети разъехались – совсем замечательно. Да ещё и чак-чак наклёвывается. По всем приметам, я для Алии – "последний поезд", и она торопится в него запрыгнуть. Не будем тянуть хвост за кота. Берём! "

Оладьев и Алия условились о встрече. Юра пришёл. Алия Закировна встречала его при всём параде и выглядела гораздо моложе своих лет. Первое впечатление было превосходным.

— Идём за стол? – спросила Алия. – Или сначала посмотришь, как я живу? Небогато, но для жизни хватает.

"Квартирка приятная, просторная, – думал Юра, разуваясь. – Ремонт сделан. Окна на юг. Из кухни чак-чаком пахнет. Вот сюда можно своё барахло поставить. Сюда гитару повесить. Чего не жить-то? Вполне…"

Они прошлись по комнатам, как новобрачные. Ванна, пианино, цветы. Лоджия, гардероб, аквариум. Нигде ни пылинки, чувствуется хозяйственная женская рука. Чистота и красота!

"Да, – думал Оладьев. – Есть где приклонить буйную голову. Пожалуй, я здесь остановлюсь. Поживу, пока Алия со своим чак-чаком не надоест…"

Они стояли в гостиной. Взгляд Оладьева упал на фотографию на полочке. На фото мужик громадной комплекции держал в руке топор и загадочно щурился.

— Кто это? – спросил Юра неприязненно. – На маньяка похож…

— Мой старший сын Айнур! – Алия с гордостью протёрла фото страшилища. – Какой же он маньяк? Айнур на мясокомбинате работает, на доске почёта висит. Мастер – золотые руки. Может так разделать бычью тушу – в чемодан поместится! Виртуоз.

"Видели мы таких виртуозов, на фарш искрошат и не заметят! " – подумал Юра и пошёл дальше. Вид мрачного мясника не внушал ему оптимизма.

— Айнур тебе не понравился? – огорчённо спросила Алия.

— Признаться, я несколько смущён… – почему-то на старомодный манер ответил Оладьев. – Больно грозно выглядит.

— Но характер у него ангельский, – сказала Алия. – Пальцем никого не тронет… если не злить.

В следующей комнате Юра остановился как вкопанный. На стене висело фото мужика с винтовкой.

— Это что за коммандос?

— Мой второй сын Тимур, – пояснила Алия. – Служит снайпером в спецназе, ордена имеет. Тимур всегда говорит: "Мама, если кто тебя обидит, знай – лишний патрон у меня всегда найдётся. Застрелю то, что Айнур топором не дорубит".

"Очаровательная семейка! – подумал Юра, отворачиваясь от фото снайпера Тимура. – Человеколюбие из этих мальчиков так и прёт".

— Тебе не нравится? – встревожилась Алия.

— Признаться, я несколько смущён, – снова сказал Юра. – Сыновья у тебя один другого стоят. А кто-нибудь менее кровожадный в роду есть?.. Доченька, например.

— Конечно, есть! – воскликнула Алия. – Вот моя отрада, моя дочка Гуленька. Мила, как незабудка, скромна как фея.

У Юры отвисла челюсть. Гуленька оказалась крупной плечистой девицей с перебитым носом и в боксёрских перчатках. Смотрела с портрета так, словно вот-вот зарядит Оладьеву хук слева – и с копыт долой.

— Милейшая дочурка! – пробормотал Оладьев. – Признаться, я несколько смущён. Девочка-снежиночка, блин. У неё удар правой, небось, килограммов двести пятьдесят…

— Двести семьдесят, – поправила Алия. – Наша Гуля чемпион Татарстана по женскому боксу в тяжёлом весе! Её даже братья боятся. Все, кроме Дамира.

Оладьев почувствовал противную дрожь в поджилках. Квартира Алии перестала ему казаться такой уютной, как раньше.

— Ах, у нас ещё и Дамир есть? – сказал Оладьев иронично. – Какая прелесть. И то верно, в семье не без Дамира… Алия, скажи сразу: сколько у тебя детей?

— У меня их четверо, разве я тебе не говорила? Вот мой Дамирчик. Младшенький.

Юра сглотнул. Младшенький Дамирчик был сфотографирован рядом с гробом.

— Признаться вам, я несколько смущён, – в который раз сказал Оладьев. – Он что, гробовщик?

— Нет, работник крематория, – пояснила Алия. – Работа у Дамира тяжёлая и нервная. Вечно какую-нибудь неучтёнку сжигать приходится…

— Чак-чак, – сказал Оладьев. – Чак-чак…

— Что? – переспросила Алия. – Ты сказал "чак-чак"? Проголодался, а я тебя гоняю. Пойдём скорее кушать.

Но Оладьев не говорил "чак-чак". Это просто чакали его зубы.

— Алия, ты нарочно? – спросил Юра, чакая зубами.

— Нарочно что? – не поняла женщина.

— Нарочно таких детей нарожала, что без валерьянки смотреть невозможно? — выдавил Юра.

— И профессии как на подбор. Какая-то казанская ОПГ, а не семья. Одна морды бьёт, другой стреляет, третий рубит, четвёртый в печи сжигает…

— Не смеши, Юра, – сказала Алия. – Они мои любимые славные детки. Тебе-то бояться нечего, ведь намерения у тебя самые серьёзные, правда? Давай скорее пробовать мой чак-чак… а потом меня.

Оладьев подумал, что насчёт намерений надо всё хорошенько взвесить. А то свяжешься с этакой семейкой… они тебя самого на чак-чак пустят, костей не соберёшь.

У самого Оладьева был один только сын Петя. Пётр Юрьевич окончил семинарию и служил священником. Всё, чем он смог бы помочь незадачливому папе — это отпеть его вне очереди…

Земля обетованная...

Лекция в одном из серьезных учебных заведений. Граждане Израиля повышают свою и без того высокую квалификацию. Среди многих незнакомых друг с другом слушателей есть две наших, сидят как водится на "камчатке".

Дядя в кипе на чистейшем иврите излагает материал, кажется, по менеджменту в медицине. Излагает обстоятельно и с приличной скоростью. Все естессно строчат ака стенографисты. В какой-то момент препод замирает на несколько сек, а потом выдает (на иврите же), типа:

"О! А вот тут я наврал.!"

Стирает какую-то схему и начинает ее перерисовывать заново...

Тут с камчатки раздается приглушенное (на русском):

"Ах ты старый 3.14здунишка!"

Далее зарисовка "штрихом" старой схемы сопровождается прысканьем и хихиканьем с разных концов аудитории...

Но общий мор начался тогда, когда хитромордый лектор выдал:

"Мдаа.! Я такой.!"

Она была школьным учителем почти всю свою жизнь. Сначала это казалось ей временной дорогой — "поработаю немного, а там видно будет". Но годы складывались один за другим, и класс за классом проходил через её руки.

Каждое утро она приходила в школу раньше всех, ставила на стол кружку с чаем и проверяла тетради. Для учеников она была строгой, но справедливой. Они знали: если допустишь ошибку, услышишь замечание, но вместе с ним — подсказку, как исправить.

Со временем ученики начали возвращаться — уже взрослыми, с благодарностью. Кто-то приносил цветы, кто-то просто говорил: "Если бы не вы, я бы не поступил". И эти слова грели сильнее любых наград.

Жизнь её не была лёгкой: поздние вечера за журналами, редкие отпуска, заботы о семье. Но она верила, что её работа имеет смысл.

Когда она выходила из школы после последнего звонка, видела, как дети смеются и бегут домой, и думала: "Вот оно — настоящее. Пусть мир меняется, но учитель всегда нужен".

Спасибо, дорогая Вера Петровна.

Работаю в Хостеле. Не так давно заселилась к нам одна старушка. Разговорились с ней, рассказала, что убежала от родственников, так как у нее — последняя стадия рака, а огорчать своей смертью их не хочет, да, и всегда мечтала по стране покататься, на чудеса и людей посмотреть, а тут — такой повод. Да и, по правде говоря, они и сами давно выживали ее из квартиры. Из вещей у нее был маленький рюкзак с какой-то одежкой, любимый томик Ахматовой, шуба, которая была на ней, и сертификат на гроб. Каждый вечер она собирала гостей на кухне, рассказывала им свои истории жизненные и читала стихи наизусть. У этого человека был какой-то особенный талант. За то недолгое время, что она была тут, она помирила гулящего студента со своими родителями, и тот вернулся домой, привела в хостел бомжа, оплатила его жилье, отмыла, откормила и на работу устроила, а еще помогла мне поверить в себя и открыть миру свои стихи. Благодаря ей, я сегодня отнесла свой сборник в маленькую редакцию, и они согласились взять один из стихов на пробу. Но вчера этой бабулечки не стало. Мне так грустно, что я не успела с ней поделиться своим успехом. Но я знаю, что она следит за нами, хотя все, что от нее осталось — это маленький рюкзачок, шуба, томик Ахматовой и сертификат на гроб. А еще — долгая и светлая память о ее доброте.

Из книги Иосифа Прута:

С Сергеем Михалковым я дружу, пожалуй, года с тридцать пятого. Вы знаете о его небольшом дефекте — речевом. Как-то шел он по улице Горького, увидел меня, подходит, взволнованно что-то пытаясь сказать. Я его опередил словами:

— Если насчет денег, даже не заикайся!

Надо заметить, когда речь шла о деньгах, он… не заикался!

— Н-нет! Я иду… из ре-ре-дакции "Пра-авды". С-с-да-ал… — Пауза.

— Две-две-ести строк.

— И абсолютно не заикаясь добавил: — Получил сто сорок рублей. Правда, здорово?!

Уже в послевоенные годы мы поехали с Сережей Михалковым в Одессу, намереваясь писать сценарий.

Сергей говорит:

— 3-значит, так: восемь часов спим, д-два часа работаем, д-два часа гуляем, д-два в день — на еду, д-два — на баб, еще д-два часа мне, чтобы вылечиться от з-заикания. В Одессе это умеют…

И вот тут-то произошел знаменитый диалог писателя с милиционером. Дело было на одесском вокзале: долговязый Михалков видит маленького милиционера. Манит его к себе пальцем и произносит:

— А с-скажите, где тут у вас з-знаменитая школа з-заикания?

Милиционер, настоящий одессит, в ответ:

— 3-зачем вам школа? В-вы же и так в-великолепно з-з-заикаетесь!