Моего соседа Олега накрыл приступ ностальгии по Родине. Для снятия оного ввиду дороговизны спиртного в Англии был использован другой антидепрессант — кассета со сборником блатняка-шансона, привезенная с Родины.

Картина "маслом" — играет блатная жалейка — Таганка наполнилась огнями, во Владимире северный ветер, голуби пролетают над не столь отдаленными местами и пр. Олег сидит с одухотворенным лицом, смахивая иногда слезы умиления, душа свернулась и развернулась — куда там этой ностальгии справиться со стихотворным творчеством, повествующем о нелегком жизненном пути благородного мужчины, с честью преодолевающего различные жизненные трудности — предательство непостоянных и охочих до денег женщин, коварство работников правоохранительных органов, норовящих "повесить" преступление на неповинного, а также о любви к маме — только она понимает мятущуюся душу.

В это время бодрая благообразная (с виду) бабушка-хозяйка, у которой мы снимали комнаты, проходя мимо и увидев Олега в "блатной нирване", заинтересовалась происходящим и стала меня расспрашивать — допытывать, чего это такое играет и почему мой друг так расчувствовался — дескать таким она его ни разу не видела, наверное это какая-то особенная песня.

Я не очень понимал, как ей объяснить происходящий "пердимонокль" — скудость моего словарного запаса не могла в полной мере отразить всю "глубину глубин" философии шансона, к тому же у англичан жанр блатной песни не очень распространен — дикие люди, не понимают они ничего в настоящей качественной музыке.

Да и как передать всю палитру переживаний русского человека, заброшенного на чужбину, где ни березок, ни нормальных цен на водку, вместо родных хмурых лиц — натянутые неискренние улыбки, а верх кулинарного искусства — тошнотный пудинг?

Поэтому я был краток и лаконичен:

" This is song about prison. When he listen it, he remember his motherland and feel happy” (дословно "Эта песня про тюрьму. Когда он слушает ее, то вспоминает свою Родину и чувствует себя счастливым").

Глаза хозяйки округлились, и на какое то мгновение ее лицо вместо обычного фальшиво-радушного приобрело осмысленно- живое и удивленное выражение. Не знаю, какие выводы она сделала, но после этого приготовленная ею еда, и так не блиставшая изысканностью, окончательно стала напоминать тюремную баланду — видимо, чтобы мы не так сильно тосковали по Родине.

Сам конвертер сделал и настроил довольно быстро. Делов-то — нашел схему, нарисовал разводку на фольгированном текстолите, просверлил дырочки под радиодетали, протравил в хлорном железе. Покрыть оловом получившиеся дорожки и припаять несколько деталей — это вообще работы на 15 минут.

С корпусом "изделия" я промучался гораздо больше. Хотелось, что бы устройство выглядело не как макет, а как реальный предпромышленный экземпляр. В результате сделал аккуратный гнутый корпус из алюминиевого листа, отдал знакомым на пескоструйку — любо дорого посмотреть. Работал конвертер хорошо, выглядел просто прекрасно.

Препод на бумаги курсовой работы даже не взглянул, стал критически осматривать прибор, похвалил за аккуратный монтаж. И сказал — лет сорок назад тебе за это больше тройки не поставили бы. У тебя печатная плата стоит на ножках, а ножки прикручены к корпусу? А что если враг народа открутит винты снаружи корпуса? Тогда печатная плата отвалится и схему закоротит. Получится, что инженер, которую такую конструкцию разработал — сам пособник врага народа. Внутренний крепеж не должен быть доступен снаружи корпуса — запомни.

Пятерку я тогда за курсач получил. Но и урок этот запомнил. Смотрю на современные устройства — почти все сделаны "врагами народа".