ГОЛОВЫ!". Ну, делать нефиг, пошли к хирургу, благо, он был на месте. Тот, не отрываясь от распития чая, отправил маму с брательником в челюстно-лицевую хирургию, мол, не его это дело. На другой конец Москвы, между прочим. Ладно, послали — пошли. В челюстно-лицевом сделали глаза какающей белочки: дескать, мы тут из квазимод делаем не квазимод, а какого хера вы тут со своим прыщом приперлись-то вообще? Пусть местный хирург это все вырезает и чистит. Топают обратно, к лечащему. Так и так, хирург не хочет (да и нет его, конец рабочего дня), а там нас послали, и чо делать? В ответ та единственно, что смогла предложить, так это рецепт на антибиотики взамен на отказ от госпитализации.

Изрядно набегавшись по Москве и так толком ничего не добившись, мама решает нанести контрудар и катает официальную заяву, да не кому-нибудь, а напрямую мадам Арбидол (она тогда еще была министром здравоохранения). Описывающее в красках все это дерьмо. И тут все заверте…

С дальней авиабазы минздрава в адрес всех чекпоинтов полетела огромная стая черенков от лопат, которыми начали яростно иметь всех причастных к хождениям мамы по кабинетам. Драли и пи[тух]или оба этих медучреждения и в хвост, и в гриву, без вазелина, до свежего мяса. С интервалом в несколько часов маме начали названивать все подряд: сначала — заведующая, потом — главврач, потом — злосчастный хирург, потом главврач челюстно-лицевой. Все каялись, извинялись и божились, что такого не повторится.

По мере того, как письмо шло по инстанциям от зама к заму, в адрес несчастных лечебниц вылетали все новые и новые эскадрильи черенков от лопат. Всего было три или четыре налета с интервалом в несколько дней. В итоге выжили лишь немногие.

Маме же от канцелярии министра пришла отписка, дескать, ребенок поступил в удовлетворительном состоянии, от предложенной госпитализации отказался.

Но это не конец истории, а только начало. Спустя какое то время, мама с братом опять подорвались в больницу, и им потребовалась карточка. Тетка, сидевшая в регистратуре, отправила к терапевту, мол, карточка там. Терапевт отправил в регистратуру, а на заяву, что там карты нет, выдала хамским тоном, что, дескать, сами следите за своими картами. И нефиг тут шляться и отвлекать.

Мама же, не сильно стремаясь, вломилась в подсобку терапевта, где хранятся карточки, и нашла там искомое. Это было не трудно, т. к. медкарта брательника имеет размеры нехилого чемодана и без ручек не переносится. Она не лежала в ячейках по фамилии, а валялась на полу в горе несортированных карт.

Только она успела возрадоваться находке, как на нее с криками кинулся терапевт, мол, какого хрена вы тут делаете, вам сюда нельзя, и вообще, кто вы такая и [фиг]ли тут вообще делаете.

Отобрала карточку, открыла, что-то там увидела… и тут у неё подкосились ноги, губы задрожали, а сама она, изменившись в лице, стала извиняться и причитать, чуть ли не рыдая, что она не виновата, у неё просто очень тяжелый день, и кто-то там из родных умер.

Видать, тайный знак в карточке неиллюзорно намекнул на эскадрилью летающих лопат.

прямо к началу, чтобы все без задержки – вручение, концерт, банкет на полную катушку, затем артистам по сто рублей каждому (бешенные бабки были!) и спецрейсом тут же домой!

Однако погода подвела, самолет все же задержался немного, и прямой порядок был нарушен: после вручения сразу засели за столы. Уже и разгулялись было, да тут клич прошел: "Артистов привезли! Все на концерт давай! "А шахтерам что – не в гостях же, сами себе хозяева: что не допили, после концерта доберем! И прямо от столов повалили в зал. За пять минут битком набилось!

Концерт вел замечательный конферансье Олег Милявский. "Приезжайте к нам в Москву, – доверительно бурчал он в микрофон, – вы увидите прекрасные арбатские улочки и фонтаны ВДНХ, знаменитый Университет на Ленинских горах…" Вдруг посреди зала встает явно перебравший мужик и орет: "Эй! Расскажи про аборт! " "Га-га-га! – заржал зал, – во дает! "

Милявский переждал гогот и продолжил: "…Знаменитый Университет на Ленинских горах, проедете по Садовому кольцу…" Все тот же мужик из зала орет: "Про аборт! Расскажи про аборт! "Зал просто валится от хохота. Милявский: "…Проедете по Садовому кольцу, пройдете по прекрасным московским бульварам". Мужик: "Что, не знаешь про аборт?! "Милявский: "Дорогие друзья, товарищ просит рассказать про аборт… Конечно, я знаю про аборт. И вы знаете про аборт, и все знают про аборт… Очень жаль, что про аборт не знал только один человек…" И Милявский, ткнув обличающим перстом в сторону крикуна, сурово закончил: "Его мама! "

Зал не то, чтобы захохотал, а взвыл! Мужик, в один момент потерявший успех у публики да еще оскорбленный в лучших чувствах, с криком: "Убью! " полез на сцену бить Милявского. Ну, тут его, конечно, схватили, потащили к выходу…

Милявский, указывая вслед, произнес: "Дорогие друзья, если кто еще будет интересоваться: вот это называется "выкидыш"! "Концерт, говорят, прошел с невероятным успехом.

в свой коллектив клавишником. Дискотеки были по средам и выходным. В первую же среду я дебютировал. Мы играли на возвышении в холле перед зрительным залом. На переднем крае, перед толпой, были мы с ударником, бас и соло — у стены. В эту среду мы отыграли неплохо, и я не облажался. Но вот в субботу...

В субботу отдыхающих было полным-полно, они заняли всё фойе. Сыграв пару композиций, неожиданно все танцующие разделились на две части, и — понеслась драка. Дрались все — треск кулаков, крики — и я растерялся, перестал играть. Из-за плеча слышу рык басиста: Играй! [Фиг]ли перестал!?

Оказалось, драки в этом ДК — дело обычное. Молодёжь с соседних районов (а эта часть города была средоточием многих мощных заводов, и ДК были при каждом предприятии) приходила в основном, чтобы повыяснять отношения, да почесать кулаки. Лишь по средам дрались не всегда. И постепенно я привык к таким "концертам". Трогать музыкантов было западло, и никому из дерущихся не приходило в голову хотя бы что-то повредить из аппаратуры, а я усвоил одно железное правило: Музыкант обязан играть всегда, что бы рядом ни происходило, хоть ядерный взрыв. Лишь когда драчуны оказывались слишком близко к краю возвышения, я левой рукой держал клавиши, чтобы не упали, правой заполнял музыку своими аккордами и импровизом, а ногой отпинывал тех, кто в запале слишком близко махал кулаками.

Прошло двадцать лет. "Святые" девяностые. Уже давно нет тех ребят, с которыми мы играли в том ВИА, и я нашёл спокойную работу, мало связанную с музыкой. И уже другие музыканты играли в ресторанах и кафе. Один из таких ансамблей снова пригласил меня поиграть на клавишах в их банде. Они играли в большом зале столовой, оборудованной под ресторан. Этот ресторан мы называли "Голубая устрица". Это название приклеилось к этому заведению после того, как мы поняли, что сюда ходят в основном мужики. Рабочие с завода, но чаще всего компании ребят, которые сдвигали несколько столиков и весь вечер шумели, гнули пальцы и заказывали в основном шансон и тюремную лирику.

Клавиши у меня были уже приличные, играли мы хорошо. Часто перепадало с заказов отдельных поддавших клиентов. Но вот однажды...

Прямо в середине композиции неожиданно началась мощная драка. Кулаков было мало, по залу летали столовые приборы, посуда и даже стулья. Помня золотое правило настоящего Музыканта, я ни на секунду не остановился, но вот ребята! Другое поколение! Они как один остановились, растерялись и уставились на меня: типа Ты что, не видишь? Дерутся же!

Эх, думаю, какие ж вы музыканты! И очень скоро я уже никогда не играл ни в каких ВИА.