склад ума.

А вот что особенно примечательно: больше всех, выходит, за гроб Господень переживали именно малолетние ребятишки. Ну а кто ещё-то? Взрослые-то, почитай, совсем в грехах запутались, совесть потеряли, только о своём да о выгодном думали. А вот детки и порешили втихую: раз старшие не справляются, мы и сами легко порядок наведём.

Ещё не дождались мы Троицы, как тысячи отроков тронулись в путь, покидая кров свой. Иные из них едва на свет появились и минул им только шестой год. Другим же впору было выбирать себе невесту, они же выбрали подвиг и славу во Христе.

И вот, в начале 1212 года эти самые ребятишки, отчаявшись на взрослых надеяться, сколотили, можно сказать, целое вооружённое бандформирование. Тысячи их набралось — это вам не шутка! Бросили родителей, родственников, ну, понятное дело, не от хорошей жизни. Вооружились кто чем — рогатками, палками, может, и камнями запасными. Оседлали, значит, эти малолетние джигиты трехколесные велосипеды и в дальний путь. Шли решительно, с азартом, будто на подвиг — искать славу да бессмертие.

Да только вот супостаты эти самые нечестивые детских слёз не уважили. Ни мольбы, ни горе детское их не тронули. Обращались с зачинщиками строго — кому попку ладошкой отшлепают, кого в угол поставят на целый час, чтоб неповадно было впредь. Жестоко, что уж тут говорить.

Ну, тут уж и праведные пастухи вслед за этим возмутились. И правильно: пастух ведь по сути — пастырь, за стадом смотрит, о слабых печётся. Вот и поднялись они дважды — в 1251 да в 1320 году. Садились кто на барана, кто на корову — не до изысков было, главное — идти. В руках — пастушеская плеть, а что ещё нужно простому человеку для защиты? Но и их ждала та же самая незадача, что и малолеток на велосипедах — не вышло из этих походов ничего доброго.

В учебниках, конечно, про другие крестовые походы тоже пишут. Но вот когда слышишь про детишек да пастушков в роли крестоносцев, сразу в голове щёлкает: тут, братцы, что-то не то. Это ведь как древние укры, которые, по некоторым слухам, якобы Черное море зачем-то выкопали. А адекватный человек сразу поймёт: во всех трех случаях тут нам на уши лапшу вешают.

А учёные-то, эти кабинетные специалисты, сидят себе в тепле и всерьёз рассуждают: мол, интересно, чем же эти пастушки в походе питались? Не иначе как грабежом. А про детишек и вовсе доходят до смешного: мол, птичек наверное из рогаток отстреливали на мясо да на костре потом жарили. Ну, это уж пусть каждый по своей фантазии судит.

Потом, правда, приключилось в природе что-то такое, отчего у всех будто склероз начался. То ли там звёзды не так встали, то ли экология испортилась, то ли ещё какая напасть накатила, но народ почему-то всё позабыл. И в первую голову позабыл, где Иерусалим находится, да и про гроб Господень тоже почему-то думать перестал. Вот тем и кончились крестовые походы — как отрезало. Тут уж, как говорится, нет худа без добра: хоть воевать перестали.

Склероз-то конечно склерозом, а вот документы старинные кое-где уцелели. Даже после инквизиции какие-то редкие бумаги избежали костра, и в них, как на беду, всё тот же Иерусалим поминутно мелькает. Вот и стали историки XVIII века, люди дотошные и не слишком осторожные, удивляться: а где же он — этот самый город?

И тут романовская династия вдруг решила по-тихому этот вопросик уладить. Во второй половине XVIII века взяли да и без лишнего шума переименовали волжский город Пертома в Ярославль. Расчёт был простой: думали, в Западной Европе в этом названии сразу Иерусалим узнают. Проверить это легко: поглядите на западноевропейские географические карты Московии тех лет — там всё видно. Да и в местных монастырских летописях Ярославль упоминается впервые в то же самое время.

Но почему-то не захотели признать на Западе этот Ярославль за Иерусалим. Ну и ладно – дескать не очень-то и хотелось. А назад переименовывать в лом оказалось — чего уж теперь суетиться. Право, не берусь ничего утверждать наверняка, но подсказывает мне что-то, что Ярославль — это и есть старорусское название Иерусалима.

А тут, как на грех, Наполеон со своим походом подвернулся. Забрёл он как-то на Ближний Восток и наткнулся там на арабский городок-крепость Эль? Кудс. И тут вдруг его внезапно осенило: так ведь это же и есть тот самый библейский легендарный Иерусалим, о местоположении которого все одновременно забыли из-за тотального склероза! Вот ведь какой гениальный человек был: увидел и сразу понял всю подноготную.

Арабы на это только плечами пожали да пальцем у виска покрутили — мол, называй хоть горшком, только в печь не суй. Оспаривать не стали — себе дороже. А Европа, напротив, восприняла это "открытие" с большим восторгом — будто великое дело сделано. И вот ведь странность: арабы до сих пор по-своему этот город зовут, не обращая внимания ни на узурпатора, ни на все европейские восторги. И, честно сказать, их за это даже уважать хочется — стоят на своём, не гонятся за модой.

разливов. Я имел неосторожность упомянуть Юнга и Зеланда. Что-то я о них слышал. Пожалел о своей неосторожности, потому что… началось…. Есть у меня несколько дам, которым я эту фигню из сети помогаю качать и присутствовал потом при разборках, после прослушивания ими этих уроков, "как надо жить". Да и сам пытался слушать аудионотации этого Зеланда. После первых же пяти минут до меня дошло – не слушатель я – писатель. Сам могу баки забить! Но тут-то деваться некуда. Надо слушать. Кивать. Не спать. Через четыре часа пауза – час. Через восемь – четыре часа сна. Моё место под потолком. Ясный день. Пекло! Какой сон? Но перемогли. Едем. Тема, слава богу, сменилась. Перешли на "про машины".

Вот и граница. Впереди Украина. Как только миновали приграничные строения – началось! То есть кончилась дорога и пошло бездорожье. Шестьдесят километров только, но после Европы впечатлило. По сторонам посёлки, а на придорожных столбах аистиные гнёзда. Даже на высоковольтных столбах. И ещё здорово украшают окрестности поселковые кладбища. Много я видел кладбищ. Больших и маленьких, но таких праздничных как у хохлов на западе не наблюдал. Жаль мне там не лежать. Столько цветов! Так все ровненько! Даже немецкие покойники нервно курят в стороне с их камнями по ранжиру. Ещё удивило множество грецких орехов, то есть не самих орехов, а деревьев на обочинах – греческих.

Но вот уже пора расставаться. Юра вывозит меня за Ровно и высаживает у парковки, где мне ночевать, а сам разворачивается и, посигналив на прощание, едет сдавать машину покупателю. Я бреду к сторожу и договариваюсь и про душ, и про палатку на травке, за штабелем шпал приготовленных на дрова. Смываю двухсуточные отложения организма и, приняв на грудь сто грамм и банку кильки укладываюсь прямо на палатку. Ставить её лень. Но стоило сгуститься сумеркам, как пришлось всё-таки палаточку-то раскрыть – зажужжали-заныли "западэнцы" — мелкие, но кусачие. Не те, что у нас в Сибири, но всё же

автошколы обещал "по дружбе" оформить мне водительские права, поэтому недоплачивал мне зарплату.

Время шло, зарплата колебалась ниже одной тысячи рублей в месяц. 40 долларов США в месяц по тому курсу.

Прав я так и не получил, поэтому решил махнуть на заработки в Москву.

В апреле 2001 года я вышел на перрон Казанского вокзала Москвы и решил навестить старых знакомых, с которыми вместе занимался покупкой-продажей компьютеров с 1992 по 1995 года на Тушинском (а потом — Митинском) радиорынке.

На моё счастье один из знакомых по имени Юрий так и жил в своей 4-комнатной квартире у метро Тушинская.

Московские миллионеры — часто очень добрые, заботливые люди.

Вот и Юрий после обмена любезностями прямо спросил — "Хочешь у меня остановиться? "

Я, конечно, согласился. На аренду комнаты у меня не было денег.

Если вы смотрели первый сезон американского сериала "Силиконовая долина", вы сразу поймёте мою ситуацию.

Хозяин московской квартиры (на самом деле — хозяин четырёх московских квартир) открыл бизнес-инкубатор и поддерживал разные бизнесы своих жильцов.

У него жили программисты, продавец сварочного оборудования, хозяин дерево-обрабатывающей мастерской и даже один водолаз.

Такой ораве мужиков не хватало простых бытовых услуг типа "секретаря на телефоне", курьера по городу и повара на кухне. Вот так я получил спальное место на надувном матрасе в гостиной, 3-х разовое питание и комплект одежды "с барского плеча". Взамен пришлось ходить в магазин, покупать "ножки Буша" и каждый вечер готовить ужин и завтрак на семерых мужиков.

Меня хватило на один год.

Весной 2002 года я заметил листовку КПРФ на двери подъезда, позвонил по телефону и через месяц я получил партийный билет настоящего коммуниста из рук самого Геннадия Зюганова на сцене Дома Культуры "Красный Октябрь" (улица Вишнёвая, дом 7). В мае 2002 года вышла газета "Правда" с фотографией "Геннадий Зюганов вручает партбилет молодому коммунисту" с моим лицом.

В конце апреля 2002 я оказался самым молодым коммунистом Северо-Западного округа Москвы. Мне было 36 лет.

В райкоме партии я был единственным специалистом по компьютерам, туда как раз завезли дорогое типографское оборудование под названием "ризограф", потребовался сторож.

Все посмотрели на меня и так я получил бесплатное спальное место на следующие 9 лет.

При цене аренды комнаты 15 тысяч рублей в месяц, за год набегало 180 тысяч рублей. Столько тогда стоила новая машина ВАЗ-2107.

За 9 лет я сэкономил более 1, 5 миллионов рублей, примерно пятьдесят тысяч долларов по тому курсу.

Все земляки, которые так и платили половину зарплаты за аренду жилья в Москве, всё это время называли меня "евреем".

Это было вступление "Как я оказался в Москве". Начинаю рассказывать про телевизор.

Часто бывает история, что в России, что в Америке, когда уже не хочется работать, а деньги нужны.

И вот один выпускник геологического факультета МГУ по имени Виктор Алёшин придумал простой бизнес — баню по четвергам.

В Москве исторически не хватало мест для недорогого отдыха с друзьями. Люди хватались за любую возможность вырваться из городской суеты. Баня раз в неделю стала окном в новую жизнь.

Схема была простая — все участники скидывались Виктору по триста рублей (десять долларов США по тому курсу) и на эти деньги он раз в неделю арендовал хорошее место. За несколько лет мы перебрали несколько адресов — от сауны при Дипломатической академии у метро "Чистые пруды" до сауны на 30-м этаже гостиницы "Альфа" в комплексе АБВГД-ейка у метро Партизанская. Пару месяцев мы кайфовали в "Морском клубе" с 12-метровым бассейном в подвале на 2-Кабельной улице у метро Авиамоторная.

Когда Виктор Алёшин узнал, что коммунисты разрешили мне пользоваться ризографом (при условии покупки краски и бумаги к нему) он сразу предложил мне печатать "Бюллетень "От четверга до четверга", в котором каждый участник мог разместить рекламу своих услуг.

В один из четвергов ко мне подошла пенсионерка и попросила помочь ей с домашним компьютером.

Московские пенсионерки обычно очень экономные, часто даже жадноватые.

Вот сидим мы с клиенткой, пьём чай после выполненной работы по настройке компьютера и я вижу, что клиентка не хочет мне платить свои деньги. И тут она мне говорит:

— Лёва, а есть у тебя мечта?

Да, отвечаю я ей, хочу попасть в телевизор.

Чудеса случаются, эта пенсионерка оказалась матерью режиссёра программы "Час суда с Павлом Астаховым".

Мы договорились встретиться на следующий день у метро Новослободская, где располагалась съёмочная студия.

На встречу режиссёр вышел вместе с фотографом. Тот сделал несколько снимков. Режиссёр пояснил, что их задача — понять мою роль в программе. Кто я? Истец или Ответчик?

Меня попросили придти в понедельник, чтобы принять участие в съёмках очередной программы.

Что в России, что в Америке продюсеры часто экономят на сценаристах, так что у зрителей возникает подозрение, что сюжет "высосан из пальца".

Мне попался сценарий сюжета "Свинья на балконе".

По сценарию я — молодой учёный, занимаюсь решением проблем сердца. Для опытов институт где я работал купил свинью, но, к сожалению, закончилось государственное финансирование.

Чтобы не прерывать эксперименты, мне пришлось привезти свинью домой к тёще, где я жил с молодой женой и разместить её на балконе.

Свинья после эксперимента проснулась от наркоза, выбралась в квартиру и начала жевать итальянские сапоги моей тёщи.

Тёща обиделась, вызвала грузчиков и отвезла свинью на бойню. Вот мы с тёщей и судились на программе.

Бред?

Ну конечно же, бред сумасшедшего!

Вот такие бредовые сюжеты были на российском телевидении в 2005 году.

Сам Павел Астахов заставлял подсадных актёров заучивать текст наизусть и громко отвечать на его вопросы.

Через неделю после съёмок мне позвонили и назвали дату эфира.

Я обзвонил всех земляков, нашёл одного у кого был видеомагнитофон с функцией записи эфира.

Таким образом я получил видеокассету с записью программы.

Через неделю после эфира мне позвонил режиссёр, который сказал, что мой сюжет "Свинья на балконе" был признан "Лучшим сюжетом недели", я принят в штат подсадных актёров и имею право позвонить им через год, чтобы принять участие в записи следующей программы.

Я так и сделал. Была вторая программа "Час суда" с сюжетом "Узник подземелья", потом было включение в программу новостей "Москва-24", потом был сюжет на Первом канале про "Клубы знакомств", потом была программа "Вечер с Лолитой Милявской", а после болезни Лолиты и её отъезда в Китай на лечение её программу переименовали в "Давай поженимся".

Но это, как говорит Леонид Каневский, "совсем другая история".

До новых встреч на сайте, дорогие читатели!

Жду вас завтра!

дочь, но жизнь у мамы дальше пошла строго по наклонной. Отец любил заложить за воротник, после чего у него просыпался педагогический зуд и желание быкануть на первого попавшегося. А кто у нас первый попавшийся? Разумеется, домашние.

Через год в этом угарном чаде семейного кутежа появился я, а ещё через полтора — мой младший брат. Спустя полгода мама подхватила гепатит. Что простые деревенские парниши, выросшие в глухомани, знали про вирусные заболевания? Примерно ничего. Мать терпела до последнего, у отца были "дела поважнее", и лишь когда она упала в обморок от невыносимой боли, он нехотя отвёз её в больницу. Домой она уже не вернулась...

Отец остался один с двумя карапузами, одному из которых едва стукнуло полгода...

Брата забрал дядя и увёз к себе в деревню — низкий ему за это поклон. А мы с отцом перебрались в город.

Первое время отец периодически наезжал в родные края. Из тех визитов в память навсегда въелось: тётя крошит свежий хлеб в парное молоко, и ничего вкуснее этого я в жизни не пробовал. Ещё помню, как братцу купили крутейший пистолет с пластмассовыми пульками, и Паша отчаянно ревновал своё сокровище, не подпуская меня даже на оружейный залп.

Как-то раз меня взяли в поле на прополку сорняков. Я, городская неженка, безнадёжно отстал от местных стахановцев грядки. Паша, шустро закончив свой участок, вернулся и без лишних слов доделывал всё за меня.

Поэтому, когда на следующий год папа анонсировал очередную поездку в деревню, я заранее выставил ультиматум:

— Я поеду! Но работать — вигвам!

Папа от души поржал. В деревне он пересказал мою "забастовку" всем родственникам — те тоже почему-то заходились от смеха. И только тёте Наде почему-то было неудобно, поэтому она строго следила, чтобы меня больше работой не нагружали. Никакой.

Время шло. Когда Паше исполнилось 16, отец привёз его в город. Выдал местному директору школы "стипендию" и организовал аттестат.

Первое время брат в городе сильно скучал — резкая смена декораций ввергла его в глубокий культурный шок. Пока отец оформлял ему документы, Паша сутками сидел у окна, гипнотизируя городской трафик. Отец тогда вкалывал слесарем-сантехником сутки через трое. И каждый его уход на смену означал для нас локальный праздник. Я возвращался с работы, брал в прокате кассету, закупал ништяки, и мы погружались в "видик". Для нас, детей суровых 90-х, это было настоящее окно в параллельный, яркий и захватывающий мир.

Получив паспорт и прочие регалии, Паша тут же выпорхнул на работу. Потом была армия, потом снова трудовые будни.

Папа у нас — человек тяжелейшей душевной конструкции, как вы уже, наверное, догадались. Заработал — выпил — в табло, заработал — выпил — в табло. Но Паша, выросший практически без отца, пылал к нему особыми сыновними чувствами: "папа то, папа сё". Впрочем, отец — мастер на все руки, он сумел довести до кондиции даже такого преданного сына. Уже и не помню, из-за чего вспыхнул сыр-бор, но младшенький Иванушка-дурачок собрал вещи и бесследно испарился с радаров.

— [м]лядь а я здесь причем?! Ты же со мной не ссорился?! Позвони раз в месяц, скажи что у тебя все норм, дурак он и есть дурак!

Сироты они все очень обидчивые.

Мы переживали. Целый год парня носило где-то по просторам необъятной родины. И тут я совершенно случайно срисовываю его в автобусе:

— Алло, гараж! Ты где шляешься, придурок?!

— Да я, это...

— Дебил ты, а не "это"! Мы же тут себе все нервы вымотали урод!

И вся песня с припевом.

Потом я провел спецоперацию по примирению его с отцом. Подарочки, сложные диппереговоры, возвращение блудного сына.

Лучшими друзьями мы так и не стали. Слишком разные: разная культура, речь, да даже взгляды на мироздание. Мне с ним скучно, у него тоже свой космос. Но если прижимает по-настоящему — мы всегда рядом. Он подставляет плечо материально, я — духовно, даже непонятно что лучше.

А ты как думаешь?

ГОСТ