спросил, как вообще завести такого человека. Он ответил: "Ну, просто заводишь".

В этой стране я слышу такой ответ уже в третий раз. Здесь это ответ на всё. Ты просто заводишь. Никакого процесса нет. Есть только факт того, что он у тебя со временем появляется.

Он сказал: "Спроси Кевина".

Я не знаю никакого Кевина. Но он произнес "Кевин" так, будто я должен был его знать. Как будто речь о нашем общем дяде.

Через четыре дня я познакомился с Кевином. У Кевина есть пикап. Но Кевин владеет пикапом не для себя. Никто не владеет пикапом только для себя. Кевин владеет пикапом в радиусе пятнадцати миль.

Про себя я подумал: ЭТОТ ЧЕЛОВЕК ДАЛ КЛЯТВУ. ОН КУПИЛ ГРУЗОВИК И ПРИНЯЛ ПОСЛЕДСТВИЯ.

Кевин приехал в субботу. Он пригнал пикап. А еще привез с собой второго мужика.

Я не просил второго мужика.

Второго мужика звала Тони. Тони приехал, потому что приехал Кевин. Тони меня не знал. Тони не спрашивал, что именно мы перевозим. Тони принес перчатки. Они перетащили диван за одиннадцать минут.

Я предложил им денег. Они оба засмеялись одновременно — да так слаженно, будто репетировали, хотя это было не так.

Я спросил, сколько с меня.

Кевин сказал: "Закажи пиццу".

Вот она, экономика. Пикап стоит одну пиццу, цена пиццы не обсуждается, стоит она недорого, и абсолютно каждый знает, какого она должна быть размера.

Про себя я подумал: ТАРИФ ФИКСИРОВАН ПО ВСЕЙ СТРАНЕ, И ЕГО НИКТО НЕ УСТАНАВЛИВАЛ. Мы ели прямо на полу, потому что диван стоял у стены, и никто из нас не хотел быть первым, кто на него сядет.

Тони рассказал, что его дочь играет в футбол. Я спросил, хорошо ли она играет. Он ответил: "Она агрессивная".

Я до сих пор об этом думаю.

Через три недели мне написал Кевин:

"Свободен в воскресенье? Помогаем Тони перетащить холодильник".

Он не спросил, хочу ли я. Он просто поставил меня перед фактом наличия холодильника.

Про себя я подумал: МЕНЯ ПРИЗВАЛИ. Я НЕ ШЕЛ ДОБРОВОЛЬЦЕМ. ДОКУМЕНТЫ ПОДАЛИ ЗА МЕНЯ.

Я пошел. Я перетащил холодильник. Пикапа у меня нет. Я вложил только руки.

После этого какой-то незнакомый мужик спросил меня, знаю ли я кого-нибудь с пикапом.

Я ответил: "Ага, у меня есть человек".

Теперь я и сам чей-то человек. Тони уже рассказал обо мне двум людям.

Он описывает меня как "того парня, который силен для своих габаритов".

Alex Simontsev

ему гибкость.

2. Один из самых высокооплачиваемых пианистов мира Владимир Горовиц был крайне мнителен в еде. На гастролях он заставлял поваров готовить ему исключительно серую камбалу или курицу. Считал, что любая другая пища может вызвать расстройство желудка и этим сорвать концерт. Если в городе не было нужной рыбы, её доставляли самолетом специально для маэстро.

3. Главный гедонист — безусловно, Артур Рубинштейн. В отличие от многих затворников, он обожал жизнь во всех её проявлениях. Он владел восемью языками, был великолепным рассказчиком и утверждал, что секрет его долголетия — в хороших сигарах и шампанском.

"Я выпил столько вина, что на нем мог бы проплыть целый корабль", и при этом играл сложнейшие программы даже после 80-ти лет.

4. Артуро Бенедетти Микеланджели был профессиональным автогонщиком и обожал копаться в двигателях своих Ferrari. Свой рояль он воспринимал как гоночный болид: мог отменить концерт за 10 минут до начала, если чувствовал, что влажность воздуха изменилась на пару процентов и механика инструмента работает "не так".

5. Несмотря на статус живой легенды, Марта Аргерих всю жизнь страдает от чудовищного страха сцены. Существует множество историй о том, как за 5 минут до начала концерта она сидела в гримерке и заявляла, мол: "Я не пойду, я не умею играть, я всё забыла!". Друзьям и организаторам часто приходилось буквально уговаривать или мягко выталкивать её на сцену, где она тут же выдавала гениальное исполнение.

6. Святослав Рихтер ненавидел классические пафосные концерты. В последние десятилетия жизни он требовал, чтобы в зале полностью выключали свет, оставляя лишь одну тусклую лампу на пюпитре. Он считал, что зрители должны слушать музыку, а не рассматривать лицо или его движения рук.

7. Кристиан Цимерман возит с собой не просто рояль, а собственную съемную механику (клавиатуру), которую он сам же и сконструировал. Он настолько хорошо разбирается в устройстве Steinway, что может разобрать и собрать его до винтика. После случая в США, где его рояль уничтожили на таможне, он стал еще более подозрительным: его инструмент на сцене часто запирают на специальный металлический замок-зажим, чтобы никто, кроме него, не коснулся клавиш до начала игры.

8. Мицуко Утида известна своей невероятной избирательностью и почти монашеским образом жизни. Она может годами учить одно произведение, прежде чем решится вынести его на публику. Её главная странность — одержимость перчатками. Она носит их почти постоянно, чтобы сохранять тепло и чувствительность пальцев, и может отменить репетицию, если температура в зале ниже идеальной. На сцене она выглядит как хрупкое видение, но за этим стоит железная дисциплина и отказ от "суеты" музыкального бизнеса, построенного на постоянном мелькании на экранах и в соцсетях.

9. Ван Клиберн был классической "совой". Во время конкурса Чайковского в Москве он занимался исключительно в ночную смену, когда консерватория пустела. Рихтер говорил, что у 193-сантиметрового Клиберна была "психология 14-летнего мальчика", ведь он был невероятно искренним, доверчивым и до конца жизни возил с собой в гастроли горсть родной техасской земли в небольшом мешочке, считая, что это дает ему силы на чужбине.

10. Викингур Олафссон превращает каждый концерт в интеллектуальный перформанс. Он страдает синестезией (видит музыку в цветах) и совсем недавно стал активно продвигать проекты, где свет в зале меняется в зависимости от гармоний. Его фишка — в невероятном красноречии: он может 15 минут рассказывать залу о том, почему он выбрал именно этот рояль из десяти ему предложенных, детально описывая как старого друга.