Из жизни знаменитостей VIP

к еврейской тематике, часто в его сказках фигурирует девочка по имени Сара, правда эти сказки обычно с грустным концом. Откуда Андерсен знал иврит, и кто была девочка Сара? Вот и ответ: Ханс Кристиан Андерсен учился в еврейской школе, а подружку его юных лет звали Сара Хейман. Как так получилось? Андерсен рос в очень бедной семье, и когда в школе для неимущих для Ханса не нашлось места, мать отвела его к господину Федеру Карстенсу и тот принял мальчика в свою школу. Это факт, известный всем биографам. Только очень немногие из них пишут, что господин Карстенс был еврей, и его школа была еврейская.

И проверить это несложно. Андерсен любил вести дневники, коих у него накопилось 12 томов. Вот там это все и описано.

Его сказки о евреях никогда не переводились на русский язык, также нет в его «русскоязычной» биографии факта, что в 14 лет, в Дании, будущий писатель был свидетелем еврейского погрома. Он только что приехал в Копенгаген — один в чужом городе. Вот его запись в дневнике: «Вечером, накануне моего приезда, произошло тут нападение на евреев, которое распространилось потом на многие европейские страны. В городе беспорядки, улицы полны народу. Шум, паника, переполох — это было много сильнее моего воображения, моего представления той поры о характере большого города». Факельные шествия, сожжение книг, разграбление еврейских лавок запомнились подростку-Андерсену на всю жизнь.

Странный мечтательный мальчик не умел находить себе друзей, и Карстенс, директор еврейской школы, заметив это, часто занимался с ним отдельно, беседовал с ним и брал на прогулки вместе со своими сыновьями. Андерсен очень дорожил симпатией к нему Карстенса, в которой так нуждался. И в зрелые годы Андерсен не забывал своего учителя. Став знаменитым, он продолжал писать ему письма, посылал свои книги и навещал. Из отдельных отрывков его сочинений видно, что Андерсен разбирался в еврейских обычаях, знал законы иудейской религии. Симпатия к евреям прорывается у него то и дело. В 1866 году Андерсен побывал в Амстердаме. Он приходит на симфонический концерт и записывает потом в дневнике: «Там была элегантная публика, но я с грустью отметил, что не вижу тут сыновей народа, давшего нам Мендельсона, Ха-Леви и Мейербера, чьи блестящие музыкальные сочинения мы слушаем сегодня. Я не встретил в зале ни одного еврея. Когда же я высказал свое недоумение по этому поводу, то, к своему стыду — о, если бы мои уши обманули меня! — услыхал в ответ, что для евреев вход сюда воспрещен. У меня осталось тяжелое впечатление об унижении человека человеком, об ужасающей несправедливости, царящей в обществе, религии и искусстве».

И в дальнейшим Писатель дружил со многими еврейскими семьями, и евреи часто помогали ему. Например, семья Коллинов помогла юному драматургу получить образование в Копенгагене, добились для него королевской стипендии для учебы в Латинской школе, брала на себя многочисленные хлопоты и расходы по устройству его быта. Без совета и помощи строгого, но заботливого господина Эдварда Коллина, Ханс Кристиан многие годы не принимал ни одного решения.

В конце жизни писатель сблизился с еще одним еврейским семейством Мелхиор. В этом доме он провел последние годы жизни и здесь скончался.

Из автобиографии Андерсена: «В день моего рождения, 2 апреля (год 1866, ему уже 61 год), моя комната украшена цветами, картинами, книгами. Звучит музыка и звучат приветствия в мою честь. Я в доме моих друзей — семьи Мелхиор. На улице светит весеннее солнце, и такое же тепло я чувствую в своем сердце. Я осмысливаю прошедшее и понимаю, как велико счастье, которого я удостоился». Почти до конца жизни, даже когда Андерсен был уже болен, он писал свой дневник. А когда не смог писать, то принялся диктовать, а записывали хозяйка дома, Доротея Мелхиор, или две ее дочери. В последнюю неделю жизни, с 28 июля по 4 августа 1875 года, он уже диктовать не мог.

Но осталась запись самой Доротеи Мелхиор: «Среда. 4 августа. Андерсен весь день дремлет, у него температура. Ночью он кашлял… У него не было сил поставить чашку с остатками каши на место, и каша вылилась на одеяло. Вчера, после ухода доктора Мейера, Ханс Кристиан сказал мне: „Доктор собирается вернуться вечером — это дурная примета“. Я ему напомнила, что доктор приходит к нему уже две недели подряд два раза в день, утром и вечером. Мои слова успокоили его. И вот свет погас. Смерть — как нежный поцелуй! В 11 часов 5 минут наш дорогой друг вздохнул в последний раз…»"

пока Уитни завершит свое музыкальное турне. Уитни была в ужасе от мысли перейти в кино. Почуяв ее неуверенность, Костнер дал ей личное обещание: он будет ее направлять, заботиться о ней и позаботится, чтобы она не опозорилась. Взамен он попросил ее не брать уроки актерского мастерства и просто быть собой. Он так хорошо сдержал слово, что даже лично монтировал фильм, чтобы лучшие кадры подчеркивали красоту и талант Уитни. Одним из величайших вкладов Костнера в поп-культуру была его собственная идея: он настоял, чтобы песня начиналась а капелла, без музыки. Музыкальный продюсер Клайв Дэвис и лейбл были категорически против, считая, что радиостанции никогда не проиграют трек, который начинается таким образом. Костнер стоял на своем, потому что знал: неприкрашенный голос Уитни разобьет сердца зрителей. И он оказался прав. Хотя их экранная химия была неоспорима, в реальной жизни они никогда не были парой. Однако они развили защитную связь, которая длилась годами. После успеха фильма их жизни разошлись по разным путям, но они поддерживали контакт. Спустя годы Костнер признался, что часто писал Уитни личные письма, чтобы напоминать ей о ее ценности и пытаться поддержать в самые темные моменты и борьбу с зависимостью, хотя он никогда не знал наверняка, читала ли она их. После трагической смерти певицы в 2012 году семья Уитни — в частности, ее кузина Дайонн Уорвик — попросила Костнера выступить на похоронах. Сначала он сопротивлялся, чувствуя себя недостойным, но в итоге согласился. Он произнес историческую речь почти на 20 минут, в которой обрисовал легенду как человека, открыв миру глубокие неуверенности Уитни, и произнес фразу, которая вошла в историю:

«Ты была так хороша, как только могла. Ты была не просто достаточно хороша; ты была уникальной».

Спустя десятилетия Костнер все еще вспоминает Уитни с огромной преданностью. В недавних интервью актер с ностальгией оглянулся назад, признав, что то, что он чувствовал к ней, было формой чистой, настоящей любви: «Она была моей великой любовью на мгновение», — признался он, закрепив одну из самых искренних и уважительных связей в истории Голливуда.

что записывался, в виде линии на бумаге. Изучить качества звуковой волны - пожалуйста, но кроме исследовательских целей аппарат ни на что не годился. Вот вся слава и досталась тому, кто научился звук не только записывать, но и воспроизводить.

И вот, в 2008, вдруг решили вспомнить де Мартенвиля. И подумали "тогда звук с бумаги, конечно, проиграть не умели, но с тех пор ведь полтораста лет прошло. Давай с современной техникой попробуем, благо бумажек после себя де Мартенвиль оставил немало".

Ходили, кстати, слухи что де Мартенвиль записал голос самого президента Линкольна, но это простая байка. Не бывал он в те годы в Америке.

Так или иначе, взяли исследователи те бумажки, выбрали где линии почётче, положили в сканер, и запустили программу по обработке. Качество звука оказалось не ахти, но кое-что разобрать удалось.

Одну из записей - самую старую, 9 апреля 1860 года - сперва сочли пением неизвестной женщины, но оказалось, что Эдуар пел сам. Просто пел он медленно, вот запись по ошибке и пробуратинили на двойной скорости.

Да, как и позже Томас Эдисон, Эдуар-Леон Скотт де Мартенвиль использовал слова известной песенки. Только, разумеется, не английской "У Мэри был барашек", а родной отечественной колыбельной "Au clair de la lune".

Кондратьевича Чернова.

Злой судьбе было угодно, чтобы один из приятелей Новосильцева пригласил его погостить в поместье Черновых под Петербургом, где он и познакомился с дочерью хозяина, Китти. Белые ночи, соловьи и прелестная девушка - флигель-адъютант влюбился и немедля попросил у Черновых руки их дочери. Разумеется, родители дали согласие: партия блестящая, да и Китти полюбила Владимира всем сердцем. Счастливый жених поехал в Москву за материнских благословением. Его мать, урождённая графиня Орлова (из тех самых Орловых! ), известию о помолвке сына не обрадовалась - в самом деле, незнатные Черновы им отнюдь не ровня. "У тебя будет жена - Пахомовна! " - ужасалась Новосильцева, но действовать решила "тонко", то есть подло, если называть вещи своими именами. Черновым написала, что даёт согласие на брак, а сама под благовидными предлогами удерживала сына в Москве, уговаривая его оставить эту блажь с женитьбой. Ведь должны же Черновы понять, что Китти Владимиру не пара - и сами расторгнуть помолвку...

Но простодушные Черновы не понимают. Не понимают, как можно говорить, что предложение в силе, но у невесты не показываться и свадьбу всё время откладывать. А по столице ползут слухи, один другого скандальней... Китти жалеют, понимающе осведомляются о её здоровье. Черновы оскорблены, и, защищая честь сестры, Константин вызывает Новосильцева на дуэль. Жестокие условия дуэли не предполагают мирного исхода: оба противника умирают от ран.

Убитая горем графиня велит построить на месте дуэли церковь, а Кюхельбекер пишет знаменитые стихи:

Клянёмся честью и Черновым:

Вражда и брань временщикам,

Царя трепещущим рабам,

Тиранам, нас угнесть готовым!

– Евгений Леонов – в каждой картине мастера пел одну и ту же русскую народную песню про Марусеньку: «На речке, на речке, на том бережочке, мыла Марусенька белые ноги…».

Если я сейчас начну перечислять все эти фильмы и роли в них Леонова – вы устанете читать.

На самом деле речь в этой заметке пойдёт не о музыкальной шутке Данелии про Марусеньку и её сурового свёкра, а о другой его шутейной придумке – о человеке, обозначенном в титрах как актёр эпизода, но который ни разу не появился в кадре.

Итак, обратите внимание:

- в комедийно-драматическом художественном фильме «Не горюй! »

- в лидере проката 1975 года – трагикомедии «Афоня»

- в душевной киноистории о грузинском лётчике Валико Мизандари «Мимино»

- в шедевральной трагикомедии, снятой в жанре фантастической антиутопии «Кин-дза-дза! »

- а также в других фильмах Данелии в титрах указан один и тот же человек – некий «Р. Хобуа»...

Странно и загадочно – ведь артистов с такой фамилией никогда не было в Советском Союзе! Более того, пусть даже не актёр, а самый простой человек по имени Р. Хобуа, который мог совершенно случайно попасть на съёмки эпизодов, никогда и ни в каких фильмах Данелии не снимался. Кто же этот таинственный и вездесущий Р. Хобуа? ...

Оказывается, шутейная традиция указывать загадочное имя в титрах произошла из одного курьёзного случая.

Как-то раз Георгий Данелия на пару со сценаристом Резо Габриадзе проживал в одной из гостиниц Тбилиси. Два грузина писали киносценарий на русском языке. Специально обращаю ваше внимание на этот забавный факт, а вот почему – вы поймёте немного позже.

Во время ужина в гостиничном кафе Данелия и Габриадзе познакомились со скромным строителем из города Зугдиди. Слово за слово – и Георгий с Резо потащили своего нового приятеля в гостиничный номер для того, чтобы поделиться с ним своими творческими наработками.

Они пытались «испытать» на нём свой сценарий – им было интересно посмотреть, как простой рабочий человек из провинции отреагирует на их произведение: будет ли смеяться в смешных местах и грустить в грустных? Несколько часов кряду они читали ему свои тексты, на что строитель раз за разом восхищённо восклицал: – Гадасаревиа! ...

По-грузински это превосходнейшая, великолепнейшая степень похвалы, которая означает: так хорошо, что с ума сойти можно!

Кинодеятели радовались столь бурной реакции, ну раз народу зашло – значит и правда сценарий хороший – рассудили они. Короче говоря, все разошлись довольными.

На следующий день Данелии захотелось ещё разок послушать мнение народного «эксперта», благо новые сцены уже подоспели – и режиссёр со сценаристом опять пригласили строителя к себе в номер. Тот пришёл и… очень сильно огорчил творческих работников… помявшись, он признался, что плохо понимает по-русски – и поэтому он вообще не понял, о чём в сценарии идёт речь. Кинематографисты были ошеломлены: – Если не понимал, то зачем хвалил? Зачем восхищался? Зачем говорил «гадасаревиа»?

Человек из народа ответил: – Такие уважаемые люди написали! Конечно, гадасаревиа! Разве может быть по-другому?

После чего «эксперт», увидев, что невольно расстроил таких уважаемых людей, тихо ретировался. А Резо Габриадзе сказал Георгию Данелии: – Он столько с нами мучился, а мы ему даже спасибо не сказали. Давай запишем его имя в титрах, в эпизодах. Он посмотрит у себя в Зугдиди картину – и ему будет приятно!

Звали этого восхищённого строителя Рене Хобуа. С тех пор так и повелось, что в каждом фильме Данелии в эпизодах числился «Р. Хобуа».

Вот такая вот «фишка» великого мастера кино, наряду с песней про Марусеньку, моющую в речке белые ноги...

аббревиатуру МХАТ, а имена Станиславского и Немировича-Данченко были бы известны только узкому кругу искушённых театроведов!

Дело в том, что Владимир Иванович и Константин Сергеевич были выдающимися театральными деятелями, но никудышными бизнесменами. Когда они во время своего знаменитого обеда в «Славянском базаре», продолжавшегося 18 часов, родили идею театра будущего, им и в голову не пришло оценить стоимость проекта. А он вышел весьма дорогим: задумано было напичкать театр самыми современными средствами театральной машинерии, создать комфортные условия для зрителей и артистов, и много ещё чего. Для костюмов первого спектакля МХТ, «Царь Фёдор Иоаннович», собирали по монастырям настоящую царскую парчу и золотое шитьё, — каково? При этом у отцов-основателей своих денег не было: Владимир Иванович, хоть и был преуспевающим драматургом, которого называли «новым Островским», больших капиталов не имел, а Константин Сергеевич, выходец из богатейших купцов Алексеевых, растренькал своё немалое наследство на предыдущие театральные прожекты, закончившиеся полным пшиком, и к моменту создания нового театра имел только огромные долги.

Наши герои основали паевое общество, и сумели убедить некоторое количество состоятельных людей вложиться в их проект. Но собранные деньги закончились ещё раньше, чем строительные работы в будущем театре добрались до экватора. Отцы-основатели собрали пайщиков и слёзно просили добавить денег, пайщики прониклись сочувствием, но денег не дали за отсутствием оных.

На этом проект мог вполне закономерно завершиться, и никогда бы не появился занавес с изображением чайки, и Антон Павлович Чехов не увидел был несравненную Ольгу Леонардовну в роли царицы Ирины, и остался бы холостяком, и Олег Николаевич Ефремов не ушёл бы из «Современника», поскольку некуда было бы уходить, но на том самом собрании пайщиков совершенно случайно, проездом из Орехово-Зуева, оказался текстильный король и большой театрал Савва Морозов.

Откуда у молодого человека, в детстве поротого по ягодицам старообрядческой лествицей, любовь к театру, неизвестно, но тут она оказалась кстати. Савва выкупил все паи, и добавил столько денег, сколько было нужно. Но не остановился на этом: будучи прекрасным инженером, с кембриджским образованием, он взял на себя всю электротехническую часть проекта — Савва буквально поселился в недостроенном здании театра и лично курировал, а большей частью и производил все необходимые работы. Станиславский писал впоследствии, что Савва заразил всех невероятной энергией и энтузиазмом, которые были не менее важны, чем деньги. О чём режиссёр не писал, но можно догадываться: наверняка крутой предприниматель взял на себя контакты с поставщиками и субподрядчиками, — сомнительно, что знаменитое «Не верю» Станиславского могло подействовать на оборотистых московских дельцов.

В итоге проект был реализован. И представьте себе: как только бизнес стал работать, пошли аншлаги, два неутомимых театральных деятеля пришли к мысли, что театр должен принадлежать его актёрам! Узнав об этой идее, Савва Тимофеевич, по сути единоличный владелец театра, безвозмездно отказался от своих паёв в пользу актёров.

В числе российских меценатов Савва идёт на призовом, третьем месте, после барона Штиглица, создателя Центрального училища технического рисования, и другого Саввы, Мамонтова.

При этом, к слову: в совладельцы театра включили не всех. Виленкин, поступивший на службу в МХАТ десятилетия спустя, уже при советской власти, отмечал, что неприязнь друг к другу актёров-«акционеров» и «неакционеров» ещё существовала даже тогда.

А Савва Тимофеевич дал денег ещё и большевикам. Возвращать они их не собирались, о чём позаботился большевистский «чистильщик» Леонид Красин, человек и ледокол. Официально смерть С. Т. Морозова признали самоубийством, но близкие говорили, что рядом с телом была найдена записка: «Долг — платежом. Красин»

диким голосом и громко стрелял на поражение.

Первая естественная реакция любого человека — закрыть голову руками, спрятаться за телохранителя, как это было, скажем, при покушении на президента Рейгана. Но Принц Чарльз повел себя иначе.

Я знаю это, потому что кадры покушения показывали несколько раз по новостям.

Неважно, что пистолет оказался стартовым и потому опасности для августейшей жизни не представлял. В тот момент никто этого знать не мог.

Мне бросилось в глаза то, что перед лицом опасности и может быть неминуемой гибели от рук камбоджийского террориста, принц Чарльз лишь чуть отшатнулся и машинально поправил запонки на манжетах.

То есть, готов был умереть элегантно, соблюдая дворцовый этикет. На вопрос восхищённого репортёра он, помнится, ответил с лёгкой самоиздёвкой: «Вы понимаете, в нашей семье целую тысячу лет улучшали породу».

Юмор тогда уловили не все, но высказывание принцу простили — пистолет мог бы быть и настоящим.

Десять лет спустя принц Чарльз был в Америке и там повторил свою старую шутку про семью и тысячу лет улучшения породы.

Все словно взбеленились. Во-первых, Америка страна особая, там иронию понимают с трудом. Во-вторых, принц Чарльз отвечал на вопрос журналиста — как ему самому и супруге его Камилле удается сохранять вежливость и дружелюбие, в сотый раз отвечая на одни и те же вопросы.

Просто на самом деле для Чарльза его статус - это ощущение тяжести общественного служения, от которого отказаться невозможно, ответственность перед собой и нацией. У принца одних титулов было около тридцати, за каждый надо отвечать. "