Из жизни знаменитостей VIP

ограничение до 50.

За рулём женщина лет тридцати пяти. Полицейский взял у неё права и пошёл в свою машину выписывать штраф - от нарушения на почти 20 миль в час предупреждением не отделаешься. Он не узнал её в лицо, хотя мог бы. И даже имя на водительских правах - Энн Милгрэм - не показалось ему знакомым.

Тем временем, в своей машине, Энн Милгрэм, которая в тот момент была генеральным прокурором штата Нью-Джерси, потянулась к телефону.

В качестве генпрокурора Милгрэм заведовала всеми правоохранительными органами в штате, и по сути была начальником полицейского, который её остановил. Она знала, что в компьютерных системах полиции штата номера её машины и водительских прав помечены для особого мониторинга, и боялась, что когда штрафующий её офицер введёт их в систему, в центральном штабе может подняться тревога.

Больше всего на свете, Милгрэм не хотела, чтобы полицейский узнал, кто она такая, и вдруг решил не выписывать штраф. Ведь тогда история будет очень отдавать злоупотреблением служебным положением. Поэтому она быстро отправила СМС в центральный штаб полиции, известив их, что её действительно остановили за превышение скорости, и попросила не вмешиваться в выписывание штрафа.

Милгрэм переживала неспроста. Её предшественница на посту генпрокурора штата вынуждена была уйти в отставку как раз из-за того, что возможно попыталась повлиять на штраф своего компаньона.

Но на этот раз всё завершилось благополучно: через несколько минут полицейский вернулся, и вручил ей штраф на $176, с начислением четырёх штрафных баллов на её права. Он пожелал ей хорошего дня, и оба поехали своей дорогой. Если офицер и понял, что только что оштрафовал свою начальницу, то виду он не подал, а Милгрэм не стала ему об этом говорить.

Добравшись (уже не превышая скорости) до своего офиса, она тут же поручила своим подчинённым сообщить об этом инциденте в СМИ. Это был её первый штраф.

В интервью журналистам Милгрэм извинилась: "Я совершила ошибку и понимаю, что поступила неправильно. Я беру на себя ответственность за превышение скорости. "

Вот как бывает...

соглашался играть характерных персонажей, потому что за ним долго тянулся шлейф героя-красавчика. Александр приехал на съёмочную площадку, режиссёр поставил задачу: «Вы с напарником воруете на аэродроме баки от самолётов и продаёте дачникам для душа».

И вот такая маленькая сценка – Абдулов приносит бак, а Михаил Ульянов его покупает.

- Так это же, - говорит Ульянов, - От бомбардировщика!

- Ну и что, что от бомбардировщика?! – отвечает Абдулов.

Александру сделали чудовищный грим и сцену быстро отсняли. Через неделю раздался звонок.

- Понимаешь, Саша, - сказал Соловьёв, - Мы посмотрели материал, забавно! А у меня по сценарию персонаж, которого играет Ульянов, умирает. Вы вроде так хорошо с ним разговаривали – тебе необходимо быть на его похоронах. Давай мы продлим твою роль.

Придумали, что на «похоронах» будет играть гимн СССР, а Абдулов орать: «Я этого не вынесу! ». Сняли. Через 5 дней вновь звонок:

- Понимаешь, ты был на похоронах, так убивался по поводу кончины, что на поминках ты просто обязан быть!

Сняли поминки. Через неделю вновь звонок:

- Саш, понимаешь, у меня по сценарию вся семья уезжает в Америку. А ты так здорово прощался на поминках, что проводить их точно должен.

Всё хорошо, тоже отсняли. Через несколько дней опять звонок:

- Ты знаешь, тут у меня такая ситуация, я в конце всех убиваю, давай и тебя убьём.

- Давай! – согласился актёр.

Придумали, что героя Абдулова убивает шальная пуля, когда он тащит пропеллер от самолёта. «А вентилятор-то как же? » - спрашивает он и умирает.

И вот после всего этого вновь звонок. Услышав в трубке голос Соловьёва, Абдулов не выдержал:

- Серёжа! Всё! Ты меня уже убил!

- Вот в этом-то и дело, - отвечает режиссёр, - Будем снимать похороны!

его приезд и разлили бутылку водки. Он долго разглядывал этикетку на бутылке. И когда вдруг увидел там напечатанную цену, то сильно удивился. Мол, как так? Это был не наклеенный ценник магазина, как было у них, а именно цена товара, нанесённая в типографии производителем. А когда он заметил, что на гранёных стаканах прямо на стекле была отлита цена 7 копеек, его окончательно заклинило. «А если завтра я захочу его продать дороже? » – недоуменно спросил он, потрясая стаканом. «Тогда тебя посадят, как спекулянта», – рассмеявшись, ответил наш товарищ.

Шутки шутками, а цены на хлеб, молоко и водку в стране действительно сохранялись десятилетиями, как, впрочем, и на другие продукты тоже. Поэтому бутылка водки всегда имела хождение как стабильная и надёжная валюта, если, например, требовалось расплатиться с кем-нибудь за какую-нибудь услугу. А у любивших выпить работяг она котировалась даже выше денег.

Шукшин как-то сказал, что с горя пьют единицы, а вот если весь народ любит выпить, то это только от хорошей жизни. И ведь в чём-то он был прав. Особенно это касалось 60-70-х годов, когда откровенной нищеты в стране не было, все были обеспечены каким-никаким жильём, питанием, работой с небольшим, но стабильным доходом. Поэтому мужики могли себе позволить расслабиться после работы. Некоторые в конце концов спивались, но это никого ничему не учило. Потому что советская власть всегда заботилась о том, чтобы у каждого выпивохи и пьяницы была работа и крыша над головой.

Стоимость водки, которая десятилетиями не менялась, была уже неким слоганом, который использовался в народе как комбинация цифр: 2-87, 3-62, 4-12. Когда в разговоре упоминались такие цифровые комбинации, то абсолютно все: и пьющие, и непьющие, и мужчины, и женщины, и даже дети, понимали, о чём именно идёт речь. Зная это, кинорежиссёры иногда шутили, к месту и не к месту вставляя в своих фильмах такие цифровые комбинации.

Например, в фильме «Иван Васильевич меняет профессию» есть эпизод, в котором Жорж Милославский звонит из телефона-автомата стоматологу Шпаку и разговаривает женским голосом. Помните, с каким добавочным номером он просит его соединить? «3-62»! Услышав знакомый слоган там, где его никто не ожидал услышать, зрители всегда невольно улыбались. 3 рубля 62 копейки в СССР многие годы стоила пол-литровая бутылка водки.

В фильме Гайдая «Бриллиантовая рука» в кадре неоднократно появляется такси с номером «28-70 ОГО». И здесь неслучайными были и цифры, и буквы. С 1947 по 1961 год бутылка водки в стране стоила 21 рубль 20 копеек. Перед деноминацией денег в 1961 году водка подорожала до 28 рублей 70 копеек. Так как до этого целое поколение выросло на одной цене водки, увидев новую стоимость в магазине, большинство покупателей удивлённо восклицали: «Ого! » Сразу после деноминации 28 рублей 70 копеек превратились в 2 рубля 87 копеек. Но недовольные восклицания продолжались.

Для Василия Шукшина привычнее было удивлённое «Ах! » Поэтому в его фильме «Мы, двое мужчин», который вышел на экраны в 1962 году, совсем неслучайно на грузовике главного героя в исполнении Шукшина стоит номер: «АХ 02-87»

Стоимость водки без изменений продержалась до начала 70-х, когда «по просьбе трудящихся» поллитровка стала стоить 3 рубля 62 копейки. О чём всем в 1973 году напомнил Гайдай.

к еврейской тематике, часто в его сказках фигурирует девочка по имени Сара, правда эти сказки обычно с грустным концом. Откуда Андерсен знал иврит, и кто была девочка Сара? Вот и ответ: Ханс Кристиан Андерсен учился в еврейской школе, а подружку его юных лет звали Сара Хейман. Как так получилось? Андерсен рос в очень бедной семье, и когда в школе для неимущих для Ханса не нашлось места, мать отвела его к господину Федеру Карстенсу и тот принял мальчика в свою школу. Это факт, известный всем биографам. Только очень немногие из них пишут, что господин Карстенс был еврей, и его школа была еврейская.

И проверить это несложно. Андерсен любил вести дневники, коих у него накопилось 12 томов. Вот там это все и описано.

Его сказки о евреях никогда не переводились на русский язык, также нет в его «русскоязычной» биографии факта, что в 14 лет, в Дании, будущий писатель был свидетелем еврейского погрома. Он только что приехал в Копенгаген — один в чужом городе. Вот его запись в дневнике: «Вечером, накануне моего приезда, произошло тут нападение на евреев, которое распространилось потом на многие европейские страны. В городе беспорядки, улицы полны народу. Шум, паника, переполох — это было много сильнее моего воображения, моего представления той поры о характере большого города». Факельные шествия, сожжение книг, разграбление еврейских лавок запомнились подростку-Андерсену на всю жизнь.

Странный мечтательный мальчик не умел находить себе друзей, и Карстенс, директор еврейской школы, заметив это, часто занимался с ним отдельно, беседовал с ним и брал на прогулки вместе со своими сыновьями. Андерсен очень дорожил симпатией к нему Карстенса, в которой так нуждался. И в зрелые годы Андерсен не забывал своего учителя. Став знаменитым, он продолжал писать ему письма, посылал свои книги и навещал. Из отдельных отрывков его сочинений видно, что Андерсен разбирался в еврейских обычаях, знал законы иудейской религии. Симпатия к евреям прорывается у него то и дело. В 1866 году Андерсен побывал в Амстердаме. Он приходит на симфонический концерт и записывает потом в дневнике: «Там была элегантная публика, но я с грустью отметил, что не вижу тут сыновей народа, давшего нам Мендельсона, Ха-Леви и Мейербера, чьи блестящие музыкальные сочинения мы слушаем сегодня. Я не встретил в зале ни одного еврея. Когда же я высказал свое недоумение по этому поводу, то, к своему стыду — о, если бы мои уши обманули меня! — услыхал в ответ, что для евреев вход сюда воспрещен. У меня осталось тяжелое впечатление об унижении человека человеком, об ужасающей несправедливости, царящей в обществе, религии и искусстве».

И в дальнейшим Писатель дружил со многими еврейскими семьями, и евреи часто помогали ему. Например, семья Коллинов помогла юному драматургу получить образование в Копенгагене, добились для него королевской стипендии для учебы в Латинской школе, брала на себя многочисленные хлопоты и расходы по устройству его быта. Без совета и помощи строгого, но заботливого господина Эдварда Коллина, Ханс Кристиан многие годы не принимал ни одного решения.

В конце жизни писатель сблизился с еще одним еврейским семейством Мелхиор. В этом доме он провел последние годы жизни и здесь скончался.

Из автобиографии Андерсена: «В день моего рождения, 2 апреля (год 1866, ему уже 61 год), моя комната украшена цветами, картинами, книгами. Звучит музыка и звучат приветствия в мою честь. Я в доме моих друзей — семьи Мелхиор. На улице светит весеннее солнце, и такое же тепло я чувствую в своем сердце. Я осмысливаю прошедшее и понимаю, как велико счастье, которого я удостоился». Почти до конца жизни, даже когда Андерсен был уже болен, он писал свой дневник. А когда не смог писать, то принялся диктовать, а записывали хозяйка дома, Доротея Мелхиор, или две ее дочери. В последнюю неделю жизни, с 28 июля по 4 августа 1875 года, он уже диктовать не мог.

Но осталась запись самой Доротеи Мелхиор: «Среда. 4 августа. Андерсен весь день дремлет, у него температура. Ночью он кашлял… У него не было сил поставить чашку с остатками каши на место, и каша вылилась на одеяло. Вчера, после ухода доктора Мейера, Ханс Кристиан сказал мне: „Доктор собирается вернуться вечером — это дурная примета“. Я ему напомнила, что доктор приходит к нему уже две недели подряд два раза в день, утром и вечером. Мои слова успокоили его. И вот свет погас. Смерть — как нежный поцелуй! В 11 часов 5 минут наш дорогой друг вздохнул в последний раз…»"