Был у меня хороший знакомый – как оказалось впоследствии, один из серьёзных Московских криминальных авторитетов. Он не выпячивался, в общении был вполне адекватен, но как я сейчас понимаю, без его участия несколько моих (ну и наших, совместных) коммерческих мероприятий просто не срослись
бы.
Погоняла в привычном уголовном смысле у него не было, зато была экзотическая фамилия – Саньоль – его все по ней и знали. Он сейчас уже давно эмигрировал, больше двадцати лет (Миша, если ты это читаешь, большой привет тебе с Охты, надеюсь ты мне простишь публикацию этих эпизодов, да, Светлана с детьми живёт в Брюсселе, у неё всё хорошо).
Далее с его слов.
Ножик мне, блин, как-то подарили, бабочку - это у которой рукоятка из двух половинок - надо перекинуть половинку круговым движением, чтоб освободить лезвие. Не какую-нибудь Китайскую дешёвку, что руками согнуть можно, Испания, настоящая Толедская сталь с гравировкой. Красота. Такому в музее место.
В тот день мама кореша продала дачу, а я к нему подъехал по делам - у них дома ещё один приятель наш – вместе в клубе борьбой занимались. Поставил машину у подъезда, поднялся. Быстренько решили вопрос, а мама его в банк засобиралась
- Тетя Мила, давайте подвезу – сумма немаленькая, спокойней будет.
- Ой, да что ты, Миша, тут же рядом!
- Пойдемте , пойдемте, говорю - мне не трудно.
Спускаемся вчетвером – [м]лядь, какая-то с@ка у меня ниппели на колёсах выкрутила - может на его место встал? Найду потом, кто на этом месте паркуется, ответит, пе[тух].
Но ехать в банк пришлось на трамвае. Мы в переднюю дверь садимся, а мужики - в заднюю. Едем. Гляжу - глазам не верю – к тёте Милиной сумке пристраивается ворёныш с бритвой, сумку вскрывает так быстренько, бумажник хвать - и сразу второму отдаёт.
Ну, такого спускать нельзя. Я его левой за шиворот, а правой, лезвие освободив, аккуратно так ему в задницу снизу вверх – неглубоко, сантиметра на два. Тот затанцевал. Фыркает, дышит тяжело.
- Давай на выход, говорю, а то до конца загоню – сд@хнешь от перитонита, да второму скажи – пусть тоже выметается, если сбежит с деньгами, отвечать ты будешь.
Тут надо сделать отступление. Миша — мужик не крупный, невысокий такой, сухощавый – а вот приятели его – я обоих видел – побольше ста килограмм каждый.
Вореныш с подельником выходят, смотрят с кем имеют дело, и начинают помаленьку наглеть.
- Слышь, кореш, ты чо тут беспредельничаешь, [м]лядь?
Тётя Мила смотрит на расхристанную сумку и отсутствие бумажника, глаза у неё открываются от возмущения. Потом она смотрит на руку мою, а кровь у этого говнюка из задницы так кап-кап, несильно – начинает бледнеть, и плюхается на скамейку на остановке. Второй стоит рядом, и пытается понять – что дальше будет.
В этот момент подтягивается подкрепление в лице двоих моих приятелей. Теперь бледнеть начинают наши противники.
- Мишаня, что тут у вас происходит?
- Попытка ограбления. Так, деньги быстро вернул, и на колени – извиняться будете.
Тёти Милин сын, Коля по кличке Шкворень, берёт второго за ухо, и вежливо произносит:
- Ну, давай, исполняй, целее будешь.
А тот сдуру пытается вырваться. Напрасно. Очень напрасно. Коля прямым правой отправляет его в нокаут. Ухо выпустить не успел – поторопился. И вот такая картина вырисовывается – ворёныш, что сумку порезал, продолжает капать кровью из жопы, нанизанный на настоящую Толедскую сталь, подельник его стёк на асфальт мокрой соплёй, Коля вертит в руке оторванное ухо, не зная, куда его выбросить, тётя Мила теряет сознание.
Деньги забрали, конечно. Этот, что у меня на ноже, взмолился:
- Ну, мужики, ну, пустите, ну, ошиблись, бывает!
- Так, ты фамилию Саньоль слышал?
- Что, а ты что знаешь его что ли?
- Это я и есть. Вот тебе адрес, завтра занесёшь туда тонну баксов. Попробуешь сдристнуть, будет плохо.
Это уже не просто обычное побледнение от страха, а истерика от осознания глубины залёта и перспектив ситуации.
Деньги принёс. Хромал и извинялся. Тёте Миле купили новую сумочку.
Я своей фамилией всегда гордился – корни у нас Итальянские. И темперамент оттуда же, вероятно.
А тут такой анекдот – отец звонит, слушай говорит, такая история сегодня – еду я с дачи на своём жигуле. Движение плотное, сам знаешь, как на Щелчке (Щёлковское шоссе) боками трутся.
И тут пристраивается сзади БМВ, фарами мигает – западло ему за четвёркой ехать, обгоняет меня, но подрезав, габариты потерял, ободрал себе заднее правое крыло, а мне переднее левое. Во(му)дила, блин, с Нижнего Тагила. Таким права давать - только создавать аварийные ситуации.
БМВ остановился, из машины выскакивают трое быков - хари бритые, ящиком, у двоих биты бейсбольные в руках. Неприятно.
- Ну что, дед, попал, [м]ля? Как отвечать будешь? Если твоё ведро продать, нам тут и на ремонт не хватит.
Отобрали документы, я сижу в машине, двое продолжают бычить, а третий, что документы в руках вертит, примолчал так тревожно, и спрашивает:
- Отец, фамилия у тебя редкая, а Миша Саньоль тебе часом не родственник?
- Сын мой, отвечаю.
Молчание тяжёлое. Сопят, думают. Пятнами покрываются.
- Батя, ты, это, не бери в голову, извини, погорячились. Возьми вот двести баксов на ремонт, больше нет с собой, а Мише поклон передай от Солнцевских – скажи, что знаем и уважаем.
Вот такие весёлые истории из прошлого. И это не что-то из ряда вон неординарное, а самые скромные события – я ведь не о себе пишу, Миша и много другого рассказывал – но не буду же я его подставлять своей пустой болтовнёй? Всё давно прошло, но память осталась.
Не люблю ту эпоху. Закончилась, и хрен с ней.
