Лучшие истории месяца

— именно его я считала самым главным для космоса. Вот как надену, как всем докажу! Да и в скафандре никто не сможет трепать меня по кудряшкам.

Дочь инженеров с пеленок знает, что все начинается с чертежа.

Итак, шаг первый — чертеж.

Я выпросила у папы толстую тетрадь в солидной коричневой обложке (ну в самом деле, не на косых же линейках чертить) и, вооружившись ножницами, клеем и старыми журналами "Наука и жизнь", приступила к работе. Первым делом я вывела на первой странице размашистое слово "СКОФАНДЫР" и начала вырезать и наклеивать в тетрадь все, что мало-мальски напоминало мне чертежи. Думаю, что туда попали и схемы каких-нибудь приборов, и формулы химических элементов, и планы древних городов, и даже рисунки набора петель из рубрики "Для тех, кто вяжет", — подробности меня не волновали. Спасибо детскому садику с его бумажными ромашками, к пяти годам я уже довольно ловко управлялась с аппликациями — тетрадка страница за страницей заполнялась.

Много ли, мало ли страниц так заполнилось, я уже не помню, но в какой-то момент пришло время для следующего шага.

Второй шаг назывался загадочным словом "производство". На это производство время от времени уезжал мой засекреченный папа. Это слово означало для меня настоящую тайну, а все настоящие тайны в нашем военном городке хранились за высоким забором военной части. Там, за этим забором стояла настоящая ракета, и пусть это была всего лишь противовоздушная болванка — подробности меня не волновали. Вот туда мне и надо: в штаб, к самому главному Генералу! Я была уверена, что увидев мою коричневую тетрадку, самый главный Генерал все поймет.

Но попасть к Генералу было не так уж и просто. У ворот части стоял часовой. Он улыбнулся мне, чем сразу напомнил всех этих взрослых. Этот не поймет, да еще и по кудряшкам потреплет. Да и разве можно такой секрет доверить часовому? Нужен был другой вариант. Вариант обнаружился быстро, стоило мне лишь завернуть за угол. Из-под забора части, из кустов, которые росли вдоль него, вдруг показался лохматый хвост нашей дворовой дворняги Пирата, потом сам Пират, а потом из кустов выскочила генеральская колли — красавица Бетти. Парочка с веселым лаем унеслась по своим влюбленным делам, оставив мне настоящее сокровище — огромный подкоп. Как раз по размеру. Спасибо, песики!

Первое, что я увидела, оказавшись с другой стороны и отряхнув себя и тетрадку, был офицер с большими звёздами на погонах. Думаю, это был майор, а может и полковник, но подробности меня не волновали. "Товарищ генерал, — заявила я опешившему военному.

— Вот чертежи, можно начинать производство". Он взял мою тетрадку, полистал и, остановившись, видимо, на схеме вязания свитера, молча повел меня в штаб.

Неладное я заподозрила только в большом кабинете. Там за большим столом сидел военный с совсем уже огромными звездами на погонах и, листая мою тетрадь, время от времени кхекал и внимательно на меня посматривал. От каждого такого взгляда мне все больше становилось не по себе. Вдруг он устрашающе пробасил: "Производство, говоришь, космос, скофандыр... А родители знают? "На слове "родители" я сломалась и разревелась. Обычно ничего хорошего после этого слова не происходило: взрослые ругались, мама вздыхала, папа читал долгие нотации, а главное — потом всё самое важное и интересное мне запрещали. Моя мечта была под угрозой.

Но настоящий генерал не выносит женских слез. Помню, он посадил меня на колени, уже ласковым басом хвалил мои чертежи, уверял в том, что скафандр делать рано, что я быстро вырасту и тот станет мне мал, что пока мне надо больше читать о космосе, заниматься спортом, а еще говорил, мол, будущим космонавтам надо обязательно хорошо учиться.

Но главное, он пообещал ничего не говорить моим родителям, если я подарю ему эту ценную тетрадь — ведь там были самые настоящие чертежи для производства. Такой договор меня устроил. Ведь самый главный Генерал все понял.

А мечту свою я вскоре передумала: уж очень это было скучно — хорошо учиться.

в католический приют. Но ностальгия взяла своё – бабушки решили во что бы то ни стало вернуться домой, в обитель.

План побега они разработали изящный. С помощью сочувствующих бывших учениц и настоящего слесаря монахини тайком выбрались из опеки и проникли внутрь опустевшего монастыря, отперев замки законным (ну, почти) ключом. На месте их ждал сюрприз: электричество и вода давно отключены, еды нет. Но вскоре слух о возвращении легендарных сестёр разлетелся – к монастырю потянулись верующие, бывшие ученики и соседи. Притащили генератор, продукты, организовали дежурство врачей. Словом, община мигом оживила старые стены, поддержав беглянок.

Церковное начальство, впрочем, было не в восторге. Представитель епархии назвал самоволку "непонятным и недопустимым шагом", сетуя, что монастырское здание не приспособлено для ухода за престарелыми. Мол, в приюте им и питание, и медицина – а тут что? Но сёстры стоят на своём: "Мы наконец дома, мы так скучали, мы счастливы", – сказала 82-летняя сестра Рита. Пока церковные власти ломают голову, как вернуть подопечных обратно, предприимчивые монахини пьют чай у родного камина. Кажется, дух австрийских бабушек-бунтарок не сломить ни временем, ни разлукой!

и хорошие, а дети глупые, не хотят образовываться. Тут я рассказал свою историю из детства.

В третьем классе задали нам в школе прочитать сказку о стойком оловянном солдатике. В тот же вечер я с родителями сходил в библиотеку, где мне выдали на дом старенькую, видавшую виды, тоненькую книжечку советского издания с красивыми картинками. Дома я прочёл её за пару дней, после чего сдал её обратно в библиотеку. Тогда для меня она была одной из самых грустных историй, что я читал, уступая только "Белому Клыку". Потом настал день Х. В классе мы все по очереди стали пересказывать текст истории по частям. Я радовался, что отлично помню все моменты, и мне как раз досталась концовка. Я и рассказал, как оловянный солдатик плавится в камине, и туда уносит бумажную танцовщицу, и в конце остаётся только капля олова в форме сердечка. На это я получил первый в своей жизни когнитивный диссонанс. Мне было заявлено учительницей, что я всё выдумал, книгу не читал, там всё было по-другому, и рассказана какая-то другая концовка. И после, соответственно, поставлена мне двойка с заданием прочитать книгу. Доказать я ничего не мог, т. к. книжку я сдал в библиотеку. Через день, придя к учителю с отцом и той самой книгой, было выяснено, что в современном издании, чтобы не травмировать детскую психику, была переписана концовка на положительную. Двойку мне исправили, но урок, что учителя не все и не всегда правы, получен на всю жизнь.

На всё это тёща заявила, что она сама учитель и сказку эту знает хорошо, что учитель тогда меня пожалела и не стала спорить с отцом. Что я, типа, выдумал тогда ту историю. На пруфы из интернета тёща сказала, что смотреть ничего не будет, она педагог со стажем и лучше знает. Я после промолчал, но к тёще больше не хожу и не общаюсь. Жена меня не понимает, говорит, что я выдумываю себе проблему из-за какой-то детской фигни, вникать в которую она не собирается. По итогу из-за мелочи я перестал общаться с тёщей и имею напряжённые отношения с женой.

А сам я что? Да ничего, мне самому пошел третий десяток, мне всё равно на мнение тёщи, налаживать общение у меня желания нет, но и историю эту без контекста я не вспоминаю, но осадок от несправедливости где-то в глубине остался. Помните, что общаться с ребёнком нужно в любом возрасте, ведь дети — это тоже личности со своим миром внутри. А взрослые не всегда бывают правы.

Прав ли я?

свой рассказ, раздёрганный, спутанный, хотя и интересный по теме и, безусловно, талантливый.

Все прочли этот рассказ и смутились: печатать его в таком небрежном виде было нельзя. Предложить Соболю исправить его никто не решался. В этом отношении Соболь был неумолим — и не столько из-за авторского самолюбия (его-то как раз у Соболя почти не было), сколько из-за нервозности: он не мог возвращаться к написанным своим вещам и терял к ним интерес.

Мы сидели и думали: что делать? Сидел с нами и наш корректор, старик Благов, бывший директор самой распространённой в России газеты "Русское слово", правая рука знаменитого издателя Сытина.

Я забрал рукопись Соболя с собой в магазин Альшванга, чтобы прочесть её ещё раз.

Поздним вечером (было не больше десяти часов, но город, погружённый в темноту, пустел уже в сумерки, и только ветер злорадно выл на перекрёстках) милиционер Жора Козловский постучал в дверь магазина.

За дверью стоял Благов. Я удостоверил его личность. Жора впустил его в магазин.

— Вот что, — сказал Благов.

— Я всё думаю об этом рассказе Соболя. Талантливая вещь. Нельзя, чтобы она пропала. У меня, знаете, как у старого газетного волка, привычка не выпускать из рук хорошие рассказы.

— Что же поделаешь! — ответил я.

— Дайте мне рукопись. Клянусь честью, я не изменю в ней ни слова. Я останусь здесь, потому что возвращаться домой, на Ланжерон, невозможно — наверняка разденут. И при вас я пройдусь по рукописи.

— Что значит "пройдусь"? — спросил я. — "Пройтись" — это значит выправить.

— Я же вам сказал, что не выброшу и не впишу ни одного слова.

— А что же вы сделаете?

— А вот увидите.

В словах Благова я почувствовал нечто загадочное. Какая-то тайна вошла в эту зимнюю штормовую ночь в магазин Альшванга вместе с этим спокойным человеком. Надо было узнать эту тайну, и поэтому я согласился.

Благов вынул из кармана огарок необыкновенно толстой церковной свечи. Золотые полоски вились по ней спиралью. Он зажёг этот огарок, поставил его на ящик, сел на мой потрёпанный чемодан и склонился над рукописью с плоским плотницким карандашом в руке.

Среди ночи пришёл Жора Козловский. Я как раз вскипятил воду и заваривал чай, но на этот раз не из сушёной моркови, а из мелко нарезанных и поджаренных кусочков свёклы.

Благов кончил работу над рукописью только к утру. Я прочёл рассказ и онемел. Это была прозрачная, литая проза. Всё стало выпуклым, ясным. От прежней скомканности и словесного разброда не осталось и тени. При этом действительно не было выброшено или прибавлено ни одного слова.

— Это чудо! — сказал я.

— Как вы это сделали?

— Да просто расставил правильно все знаки препинания, — ответил Благов.

— У Соболя с ними форменный кавардак. Особенно тщательно я расставил точки. И абзацы. Это великая вещь, милый мой. Ещё Пушкин говорил о знаках препинания. Они существуют, чтобы выделить мысль, привести слова в правильное соотношение и дать фразе лёгкость и правильное звучание. Знаки препинания — это как нотные знаки. Они твёрдо держат текст и не дают ему рассыпаться.

"Золотая роза". К. Г. Паустовский