Спортивные истории

это песня души! » — заявлял Гена, размахивая руками над доской.

Семен Аркадьевич лишь поправлял очки. «Это математическая модель, Геннадий. Каждая комбинация просчитываема. Интуиция здесь — лишь эвфемизм для недостатка анализа».

Сегодня была их еженедельная партия. Семен Аркадьевич потратил три минуты, обдумывая первый ход, просчитывая три потенциальных ответа Гены и пять своих последующих ходов. Он передвинул шашку.

Гена даже не взглянул на доску. Он смотрел в окно, где пролетала ворона. «Так... эта ворона летит не просто так. Ветер меняется. Ставлю на D4», — сказал он и сделал ход, который, согласно всем законам логики и учебникам 1978 года, которые читал Семен Аркадьевич, был самоубийственным.

Семен Аркадьевич просиял. «Гена, вы только что добровольно отдали мне дамку и центр доски. Я вас беру! »

Он щелкнул своей шашкой, снимая фишку Гены.

«Берете? » — удивился Гена, наконец-то глядя на доску. «Ай-яй-яй. Ну что ж, интуиция подсказывает, что мне пора пить чай. Пока вы тут думаете».

Следующие пятнадцать минут Семен Аркадьевич методично реализовывал свое логическое преимущество. Он загнал Генины шашки в угол, получил вторую дамку и подготовил сокрушительную многоходовую комбинацию, которая вела к неминуемому выигрышу.

«Вот, Гена. Я ставлю дамку сюда, и через два хода вам конец. Чистая логика. Ничего личного».

Гена прищурился. Он почесал затылок. Он посмотрел на люстру.

«Знаете, Семен Аркадьевич, моя интуиция говорит, что у меня сейчас... голова зачесалась. Это знак. Хожу так». Он передвинул свою последнюю одинокую шашку на линию огня.

Семен Аркадьевич чуть не задохнулся от возмущения. Этот ход не просто игнорировал его угрозу, он открывал его собственную дамку под удар. Это было безумие.

«Гена, вы в своем уме? Вы же проигрываете в один ход! »

«А вот интуиция говорит, что нет! » — стоял на своем Гена. «Она кричит: "Давай, Гена! Этот ход изменит всё! "»

Семен Аркадьевич, трясущимися от предвкушения победы руками, потянулся, чтобы взять последнюю шашку Гены и закончить игру.

И тут он заметил.

Ход Гены открыл линию, о которой он даже не подумал. Ход Семена Аркадьевича, который должен был принести победу, внезапно оказывался ловушкой. Логической ловушкой, созданной его собственным разумом, но активированной абсолютно бессмысленным, интуитивным ходом Гены.

Семен Аркадьевич замер. Он лихорадочно пересчитал все варианты. Нет. Если он возьмет шашку Гены, Гена следующим ходом сделает невероятный, невозможный прыжок через полдоски и заберет обе его дамки. А потом и все остальное.

Логика, его верная служанка, предала его самым наглым образом.

«Ну что, берете? » — спросил Гена, блаженно улыбаясь и отхлебывая чай.

Семен Аркадьевич молча, краснея, отодвинул свою руку от доски. Он отменил свой победный ход и сделал другой, оборонительный, который продлевал агонию партии еще на пару минут, но спасал от немедленного разгрома.

«Искусство требует жертв, Семен Аркадьевич», — назидательно сказал Гена и, не глядя, сделал еще один интуитивный ход.

В итоге партия закончилась ничьей. Семен Аркадьевич молча собирал шашки, его логическое мироздание трещало по швам.

«Вот видите, Аркадьич? Интуиция! » — победно заключил Гена. «Логика говорит: ты проиграл. А интуиция шепчет: держись, брат! Ворона в окне не обманет!»

Семен Аркадьевич только хмыкнул, впервые за вечер, чувствуя, что в этом безумии, возможно, и есть та самая прелесть шашек. Иногда нужно просто довериться вороне.

Я сижу на тренерской скамейке рядом с тренером. Он у нас был из немецких евреев, всегда в отглаженной рубашечке, нетипично для израильтянина вежливый и культурный. И от игроков требовал вежливости. А игроки – наполовину бывший наш народ.

Второй тайм, мы ведем 1: 0, австрийцы давят. Наш Саша с Гомсельмаша останавливает нападающего, а судья ему бац – желтую карточку. Саша, пробегая мимо нашей скамейки, негромко, но очень отчетливо произносит:

– Арбитр [ман]дюк.

И бежит дальше в поле.

Слово «арбитр» международное, тренер его понял. А второе слово пока еще не международное. Он ко мне:

– Ты можешь перевести, что он сказал? Арбитр – что?

На «ты» только потому, что обращения на «вы» в иврите не существует в принципе. Иначе бы он и бродячей кошке говорил «вы».

Рядом сидит спонсор команды, бывший ташкентец, усмехается в усы. Ему интересно, как я выкручусь. Я перевожу:

– Он сказал, что арбитр неправ.

– Ладно, – говорит тренер, – наказания за мат не будет.

И записывает что-то в книжечку.

Матч продолжается. Столкновение у нашей штрафной. Австрияк катается по газону, Саша тоже лежит и держится за ногу. Игра остановлена, я бегу на поле с заморозкой. И тут судья показывает Саше уже красную карточку! Ну правда [ман]дюк, точнее не скажешь.

Трибуны орут, из цензурных слов только «мыло». Игроки, кто повспыльчивее, бегут бить судье морду, которые поспокойнее, их оттаскивают. Прибежал наш тренер и стал судье ровным тоном объяснять, что он не прав и нарушения не было. Судья не реагирует. Тренер думает, что он не сильно рубит в английском (это правда), и говорит для доходчивости:

– You are pizduk!

На судью стоило посмотреть в этот момент. Наверно, не часто такое слышит. Показывает тренеру, что, мол, вон со стадиона. Тренер в недоумении. Я отрываюсь от Сашиного колена, подхожу к судье:

– Простите его, пожалуйста. За что его удалять?

– Как за что? Он меня [ман]дюком обозвал!

– Да нет же. Он сказал не «[ман]дюк», а «[ман]дух». Это ивритское слово, оно цензурное, приемлемо в любом обществе.

На самом деле так бывает. Например, в иврите есть цензурное слово «кибенемат». Видимо, из-за него меня и понесло в эту сторону. Судья смотрит с подозрением. Я на все лады демонстрирую, что [ман]дюк – это одно, а [ман]дух – совсем другое. Краем глаза вижу, как корчатся наши игроки и зажимают рты, чтобы меня не выдать. Наконец судья машет, что тренер прощен.

Сашу он все же удалил, но счет мы удержали. Тренер грамотно выпустил еще одного защитника. Пресс-конференция после матча. Прямой эфир, у экранов пол-Израиля, из них четверть наших. Тренер рассказывает, как всегда очень вежливо и культурно:

– Судья весь матч судил против нас. Меня чуть не удалил со стадиона совершенно ни за что. Наверно, он антисемит.

Корреспондент:

– А что вы ему конкретно сказали? Там была непонятная заминка в трансляции.

– Очень вежливо объяснил, что он неправ. Даже выучил для этого русское слово. Так и сказал: «Арбитр, ты [ман]дюк! »

Могу себе представить реакцию телезрителей. Но самого главного они не увидели. Они не увидели, какие в этот момент были рожи у спонсора и русскоязычных игроков. Оператор был тоже из наших и уронил камеру.

Европы, матч в Рамат-Гане 17 ноября. Бен, раньше никогда футболом не интересовавшийся, билеты честно купил, но через месяц Данила позвонил снова:

– Твои билеты же на израильскую трибуну, правильно? Что нам там делать среди врагов? Ни покричать толком, ни флагами помахать. Ты их отдай кому-нибудь, а мы тут купим нормальные, на российскую трибуну.

– У спекулянтов купите?

– Да ладно, деньги пыль. Наши так играют, так играют! В кои веки есть за кого болеть. Сычев, Кержаков, Билялетдинов! А Аршавин какая лапочка! Надо поддержать ребят.

Бен, как истинный еврей, пять билетов продал с наценкой, а по образовавшемуся бесплатному шестому решил сам впервые в жизни сходить на футбол. Перед стадионом он встретился с Данилой и его друзьями. Шестеро россиян в бело-сине-красных футболках, дико возбужденные, веселые, уже нетрезвые, с энтузиазмом размахивали флагами. Над ними развевался огромный самодельный транспарант, каждая буква размером с лист А4. На нем было написано: «Мы приехали, чтобы побеждать! »

– Ох, мы вам и всыпем! – приветствовал Бена Данила. – 3: 0, не меньше. Потом отпразднуем хорошенько. Ты знаешь поблизости хороший ресторан?

– Знаю, конечно.

– Встречаемся здесь же после игры. Отметишь с нами нашу победу. Россия, вперед!

Как вы помните, Израиль, которому от этого матча уже ничего было не нужно, неожиданно выиграл 2: 1 и почти выбил Россию из финальной пульки. Поле игры Бен шел к месту встречи и с грустью думал, что отмечание, похоже, накрылось. Однако Данила с друзьями, к его удивлению, были так же веселы, как и перед матчем, и с таким же энтузиазмом размахивали флагами. Единственное изменение претерпел их транспарант.

Три буквы на нем были заклеены и поверх написаны две другие. Теперь надпись гласила: «Мы приехали, чтобы побухать! »

исключением) проводились чемпионаты мира среди студенческих команд, которые неизменно выигрывала сборная СССР. Ещё бы: в составе сборной пребывали студенты Таль, Петросян, Спасский, Карпов, да и другие члены команды были "не лыком шиты".

Вот и на этот раз сборная имела весьма мощный состав и являлась явным фаворитом состязания как по рейтингу, так и по международным званиям и титулам членов команды.

(Три международных гроссмейстера и два международных мастера, Карл! Победители чемпионатов мира и Европы, Всесоюзных и международных турниров! )

Такая сборная была просто обречена на победу. И ничто не предвещало беды. До шестого тура. Когда сборная СССР сенсационно проиграла молодой и перспективной команде Англии. Предпринятая в оставшихся трёх турах отчаянная погоня упеха не принесла. В своих оставшихся матчах молодые и перспективные англичане сражались, как львы, а соперники нашей команды отнюдь не стремились помогать оступившемуся фавориту, наоборот, бились с удвоенной яростью, отнимая драгоценные очки.

Итоговое второе место сборной было расценено, естественно, как явный провал.

По возвращении домой команду ждал "разбор полётов". Первый этап состоялся в Спорткомитете, где (мои предположения), наверное, больше всего обсуждался вопрос о том, как и что докладывать вышестоящему руководству. Затем команду привезли в полном составе на Старую площадь, в отдел ЦК, курирующий спорт. Высокие "партайгеноссе" задали только один вопрос: "Почему проиграли Англии?! ". Отвечать следовало каждому члену команды (тренеры, игроки, руководители) персонально. Очередь держать ответ дошла, конечно, и до гроссмейстера А. Кочиева. "Ну, что скажете, Александр Васильевич? Почему проиграли Англии? " Кочиев встал и, разведя руками, выдал: "Ну, ё[ж] твою мать! "

На этом обсуждение закончилось. Хохотали все.

Анатолий, второй, молча вращал лёд в бокале. Сергей, первый, наблюдал за ним с ленивым сочувствием хищника.

— Не топи своё эго в скотче, Толя, — протянул Сергей. — Хочешь по-настоящему сложную партию? 712-й номер.

— Если ты про очередную модель, которая думает, что Каспаров — это марка водки, то уволь, — огрызнулся Анатолий.

— Она играет, — загадочно улыбнулся Сергей. — И я тебе скажу больше. Я взял у неё ладью. И проиграл.

Анатолий замер.

— Ты что несёшь? Ты взял? У кого-то, кроме Карлсена? И проиграл? Ты пьян.

— Абсолютно трезв, — отрезал Сергей. В его глазах вспыхнул опасный огонёк. — Просто сходи. Попробуй.

Это был вызов. Не шахматный — настоящий. Анатолий осушил бокал и, не говоря ни слова, направился к лифту. Он шёл доказать, что мир всё ещё подчиняется логике.

Вернулся он через час. Бледный. Раздавленный. Он молча налил себе виски, руки едва заметно дрожали.

— Ну? — спросил Сергей, как будто уже знал ответ.

— Она сразу предложила, — глухо начал Анатолий. — Без прелюдий. Открыла дверь, улыбнулась и сказала: «Гроссмейстер? Сыграем. Я даю вам фору в ладью».

Он сделал большой глоток.

— А потом она сказала ставку. Если она выигрывает — получает то, о чём в этом отеле говорят украдкой. Проиграть значило не уступить фигуры, а уступить себя.

— Идеальная мотивация, — кивнул Сергей.

— Я так и думал! — Анатолий почти зарычал от бессилия. — Я сел за доску с одной мыслью: «Проиграй красиво». Это же элементарно! Зевнуть ферзя, подставить короля под вскрытый шах… Но я не смог!

Он посмотрел на свои руки, как на чужие.

— Она делает ход. Смешной, слабый. Но в её взгляде — вызов. Не шахматный, а какой-то другой. Каждый её промах был не случайностью, а приглашением. Не в партию, а в унижение. Она играла так, будто наслаждалась тем, что я должен притвориться слабым. Для неё это был фетиш власти. Для меня — гадость похлеще поражения.

Он сжал кулаки.

— Я пытался отдать фигуру, а рука сама делала защитный ход! Это было как пытка. Я боролся не с ней, а с самим собой. Она играла в поддавки, а я не мог не выигрывать! Я поставил мат в двадцать три хода… и почувствовал себя самым жалким идиотом на свете.

Он в отчаянии посмотрел на друга.

— Как? Как ты смог? Как ты заставил себя проиграть, когда всё твоё существо этому противится?

Сергей долго смотрел на него, а потом криво усмехнулся.

— А ты думаешь, это я заставил себя проиграть?

Он наклонился вперёд, лёд в бокале тихо звякнул. В зрачках блеснул странный свет, будто отражение чужой доски.

— Она играет не фигурами. Она играет нами. И в этой партии проигрыш — тоже её ход.

Анатолий хотел что-то возразить, но заметил: на столике между ними лежала белая ладья. Он точно не помнил, кто её туда поставил.

а из остальных тем, кто стоял в очереди на бесплатную машину, дали эти машины. Им и так полагалось как инвалидам, но с олимпиадой получилось быстрее. После возвращения всю команду пригласили на прием с тогдашним президентом Кучмой. Дальше рассказываю от лица Мирона с его слов.

«Нас пресс-служба сфотографировала с президентом, но этих официальных фотографий я никогда не видел. Сам подсуетился, попросил одного корреспондента, он меня щелкнул с Кучмой и отдал карточку. Так удачно получилось, не видно, что это прием, просто два мужика в галстуках сидят за столом какие-то дела перетирают.

Тогда шла приватизация шахт, олигархи судились-рядились, кому что достанется, а я же бухгалтер в шахтоуправлении в Макеевке, оказался между двух огней. Ни в чем не виноват, а таскают к следователю, и неизвестно, чем дело кончится. Вот я на следующий допрос и принес эту фотографию и как бы невзначай следователю показал: это я, это Кучма, сидим балакаем. Как бабка отшептала, больше ни одного допроса.

Когда выдали машину, я стал эту фотографию возить в бардачке. Как меня ГАИ, то есть ДАИ, останавливает, сразу показываю: вот я с вашим президентом, штрафовать будете? – Не будем, счастливого пути.

Месяца два так катался, потом и останавливать перестали. А еще через пару месяцев еду в Донецк – стоит родимый, машет палкой. Я руку к бардачку, а он говорит:

– Можете фотографию не доставать. Вас уже знают все постовые в области, штрафовать не будем. Но я вас очень прошу: не превышайте так сильно, пожалуйста. Очень страшно смотреть, как вы на Таврии с ручным управлением носитесь быстрее Мерседесов.

Ну я его уважил, потом уже превышал по-божески».

которая решила вернуться в большой спорт и снова участвовать в Олимпиаде, восхитилась и забыла.

Каково же было мое удивление, когда в феврале выяснилось, что Линдси повредилась 30 января на тренировке, но вместо моей порванной задней крестовидной связки, которая сама не срастается (необходима операция), у Линдси была порвана передняя крестовидная, плюс надорван мениск (как у меня) и ушиб кости. И при этих травмах она, посоветовавшись с врачами (!), решила все равно участвовать в скоростном спуске 8 февраля (!!!).

Через неделю после травмы! Я через неделю только костыли отложила (да и то временно, до операции), как это возможно?!

Короче, невозможно, она вышла, и на первом же отрезке трассы задела флажок и полетела так, что страшно было смотреть, ее долго упаковывали в мешок и эвакуировали на вертолете, просто жесть.

Меня с трассы довез до такси карабинер на снегоходе. Весело сказал:

- Я, конечно, не врач, но по-моему, у тебя ничего страшного.

Это как сказать, конечно. Смотря с чем сравнивать. Рядом в спасательный мешок паковали побившегося на той же трассе итальянца. Я похолодела, когда услышала, как врач спрашивает его:

- Вы знаете, где вы сейчас? А как вас зовут, помните? А какой сейчас год?

Это всё я, слава Богу, и сама помнила, и в этот момент поняла, что мне вообще-то повезло.

Бедная Линдси Вон, какая жесть, народ там рыдал буквально, и другие девчонки-лыжницы в полном шоке только качали головами. И падали потом по-глупому тоже на трассе.

не может, просто не переваривает:

- ... Антон, но ты ведь к морю ездишь отдыхать?

- Ну, конечно, валяюсь на пляже, загораю. Как и все.

- То есть, как станет жарко, ты вполне, как и все входишь в воду, плаваешь, хоть не до буйков, а просто - пару метров и сразу на берег. Так ведь?

- Нет, не так. Когда мне становится жарко, я влезаю в воду по пояс, приседаю и сразу на берег.

- Просто как столетний старичок?

- Что-то вроде того.

- А если ты увидишь, что кто-то тонет, как ты его будешь спасать?

- Никак, гляну по сторонам, поищу спасателей, они профессионалы, они спасут. Ну, только, если спасателей нигде не будет, то уже попрусь в воду. Куда деваться? Я вообще не понимаю людей, которые лезут в море, плавают там, бесятся, ныряют и получают от этого какое-то удовольствие.

- Ну, неужели тебе в детстве или юности, где-нибудь в деревне у бабушки, никогда не хотелось переплыть маленькую речушку, или озерцо?

- Нет, никогда не хотелось. Я тебе больше скажу, дома, я даже в душе не моюсь. Разве что в выходные.

А в будни нет. И так чистый.

Вот такой он непростой — этот Антон. Хотя я его вполне понимаю, ведь он, бедняга, с самого раннего детства видит эту опостылевшую воду, по пять часов каждый день, да и душ принимает дважды в день.

Так получилось, что Антон чемпион мира по плаванию...