Свежие истории от 30 июля 2026
www.anekdo.net - наше зеркало для заграницы и VPN
Рассказал(а) Oleg Nazarenko, FB
Не советую спорить с людьми, которым за 50. Они устроены по-другому.
Они всё знали ещё до двух лет, в пять уже имели ключи от квартиры, а в шесть были практически самостоятельными. Летом уходили из дома на рассвете и возвращались только с заходом солнца, целый день питаясь водой из колонки. Жевали гудрон, в лучем случае, смолу с деревьев вместо жвачки, ели немытые овощи прямо с грядки.
Ходили в лес, ориентируясь по солнцу и мху на деревьях; дрались с волками и лосями за еду, используя звёздочку октябрёнка как сюрикен, а пионерский галстук — как удавку. Сходились один на один или двор на двор. Умели без спичек развести костёр и испечь картошку; лечили ссадины подорожником и подтирались лопухом.
Катались на велосипедах зимой, на автомобильных шинах с горки — осенью, на плотах — летом, а на льдинах — весной. Бросали ножи в землю, карбид — в воду, а шифер — в костёр; стреляли из рогаток шариками от подшипников, прыгали в "классики", нарисованные мелом на асфальте.
Они читают книги (это такие штуки с бумажными страницами), умеют считать в уме, думать и делать выводы...
Опасное поколение!
* * *
Анекдот про "Я тоже могу выйти на Красную площадь и крикнуть "Трумэн — дурак", и мне ничего за это не будет", на самом деле, цитата из книги Бориса Полевого "В конце концов" о Нюрнбергском процессе. Вот этот отрывок.
"В длинные вечера здешней ранней весны, почему-то похожей на нашу позднюю осень, на улицу никого не тянет, в гостиных пресс-кемпа, в его читальнях, в баре между нами и зарубежными коллегами возникают беседы и споры. Иногда острые, но чаще добродушные.
В этих спорах нашим боевым слоном неизменно является Даниил Краминов, хорошо знающий зарубежных коллег и условия их работы.
– Вот я в своей газете могу обругать любого сенатора либо конгрессмена, и мне ничего не будет, – шумит представитель херстовского агентства. – А вы можете?
– Можем, ругаем и министров. У нас есть государственный лозунг – самокритика нужна нам, как воздух, как вода.
– Я могу выйти на площадь перед Белым домом и сказать во всеуслышанье: "Трумэн – дурак". А вы?
– Я тоже могу выйти на Красную площадь и сказать: "Трумэн дурак", – отвечает Семен Нариньяни.
– А можете вы сказать это о Сталине?
– Не можем, это было бы клеветой. Он такого названия не заслуживает. А клевета в печати у нас – уголовное преступление."
Я домработница. О том, что очередной клиент будет проблемный, меня предупредил приятный мужской голос по телефону:
— Вы знаете, это крайне странный человек. Он неопасный, и с ним всегда можно нормально поговорить. Есть два нюанса: он никогда не надевает одни носки дважды, поэтому любые носки, кроме тех, что в заводской упаковке, следует выкидывать. И еще он всегда говорит с окружающими, обращаясь к себе в третьем лице. Вы не против?
Я вспомнила размер оплаты и уверенно сказала, что не против, героически удержавшись от вопроса, не размазывает ли клиент говно по стенам. В Америке это случается сильно чаще, чем в России.
— Вот и славно, — сказал приятный мужской голос.
— Уверен, что вы найдете общий язык.
Какой заботливый сын, подумала я. А ведь мог бы и сдать папку в хоспис. Впрочем, пока говно не размазывает, легко быть заботливым.
Приезжаю в первый раз в дом и выясняю, что…
…приятный мужской голос и описываемый им человек оказались одним лицом.
* * *
Рассказал(а) Ольга Бабурина
Позвонил сегодня мошенник.
Знает полное ФИО.
Говорит:
— Вам сейчас курьер передаст посылку для вашего мальчика. Продиктуйте код.
Я отвечаю:
— Знаете, у меня нет никакого кода.
— Не переживайте, говорит мне молодой человек, я сейчас вам его пришлю. Вы только прочитайте.
— Ну вы же знаете, что никому нельзя диктовать коды. — отвечаю ему
— Конечно. Только мне.
Присылает.
Я диктую ему)
Он говорит:
— Мы вам не тот код отправили.
Я:
— Да? Странно. У меня именно этот пришел.
Второй раз. Третий.
И тут до него наконец доходит.
— Сука, ты меня разводишь!
— Милый, — говорю ему, — там, где ты учился, я преподавала. Что ж ты так расстроился? Не нравится, когда тебя разводят?
В общем, проклятия в свой адрес я как-нибудь переживу. Но удовольствие получила колоссальное.
Господи, какие нынче обидчивые мошенники пошли. Тонкая душевная организация
* * *
Писaтель Марк Твен и Оливия Лэнгдон прoжили вмeстe 36 лет.
Пoсле свадьбы Твен cказал свoему приятeлю: "Если бы я знaл, кaк cчастливы жeнатые люди, я бы жeнился 30 лет нaзaд, не тратя время на выращивание зубов". Твену тогда было 32 года. Они были очень разными людьми. Сэмюэл Клеменс — это настоящее имя Марка Твена — вырос в небогатой семье
и с юности сам зарабатывал на жизнь. Начал свой трудовой стаж в редакции газеты, потом получил профессию лоцмана и плавал по рекам, потом решил добывать серебро.
Потерпев фиаско, стал писать рассказы. И сразу прославился на всю Америку. Тогда-то он и влюбился в прелестную Оливию — дочь богатого капиталиста. Марк влюбился даже не в девушку, а в её портрет. Приятель Твена показал ему медальон с изображением своей сестры и пригласил Марка погостить в своём доме. На второй неделе знакомства Твен сделал Оливии предложение. Он нравился ей, но девушку смущали возраст Марка — он был старше на десять лет и его неинтеллигентные манеры.
К тому же у Твена за душой не было ни гроша. Впрочем, наличие у него писательского таланта Оливия не отрицала. Тем не менее, она ответила отказом. Он снова сделал предложение. И снова получил отказ. На этот раз Оливия мотивировала его тем, что Твен недостаточно серьёзно относится к религии. На это Марк ответил, что по желанию Оливии он непременно станет хорошим христианином.
В душе девушка уже была готова стать женой Твена. Только он об этом не догадывался. Решив, что его положение безнадёжно, Марк уехал. Но по дороге на вокзал его коляска перевернулась. Твен сделал вид, что серьёзно ранен. Его привезли обратно. Оливия вызвалась быть сиделкой и, выслушав ещё одно предложение руки и сердца, сдалась.
После свадьбы Марк старался не огорчать жену. Оливия была глубоко верующей, Твен читал ей по вечерам Библию, а перед каждым обедом произносил молитву. Зная, что жена не одобрит некоторые из его рассказов, он не показывал их издателям. Писал в стол, не опубликовав таким образом 15 тысяч страниц. Оливия была главным цензором Твена. Она первой читала и правила его произведения. Однажды пришла в ужас от выражения, которое употребил Гекльберри Финн и заставила Твена убрать фразу. Она звучала так: "Чёрт побери!". Дочь Клеменсов — Сьюзи — говорила так: "Мама любит мораль, а папа кошек".
Твен слушался жену во всём. Писал в одном из писем: "Я бы перестал носить носки, если бы она только сказала, что это аморально". Оливия называла мужа "седым юношей" и приглядывала за ним, как за ребёнком. А он был уверен, что силу, энергию и детскую непосредственность ему помогла сохранить только Оливия.
Ливи гордилась чувством юмора мужа. Однажды, читая какую-то книгу, Твен хохотал на весь дом. Оливия спросила, какой автор так его рассмешил. Марк ответил, что не знает, но книга очень забавная. Ливи взяла её, чтобы узнать имя писателя и прочла на обложке: "Марк Твен". Юмор выручал его в самых безнадёжных ситуациях. Он позволил Твену не опустить руки, когда выяснилось, что жена безнадёжно больна. По всему дому и даже на деревьях сада Марк развесил весёлые записки, чтобы рассмешить Оливию. На одном из посланий было дано указание птицам, когда им петь и насколько громко. Эта записка висела у окна спальни Ливи.
В их жизни было много трагедий. Смерть детей, банкротство Твена. Марка спасал его врождённый оптимизм, Оливию — христианское смирение. Они не мыслили жизни друг без друга. Говорят, что Твен ни разу в жизни не повысил на жену голос, а она ни разу не устроила ему скандал. Твен был готов защищать супругу от всего света, однажды чуть не порвал со своим близким другом, который решил подшутить над Ливи. А она, оставив все домашние дела, отправилась вместе с мужем в кругосветное плавание: за Твеном, тогда уже "шестидесятилетним юношей" требовался постоянный присмотр.
На один из юбилеев Оливии, Твен написал ей письмо, в котором были такие строки: "Каждый день, прожитый нами вместе, добавляет мне уверенности в том, что мы ни на секунду не пожалеем о том, что соединили наши жизни. С каждым годом я люблю тебя, моя детка, всё сильнее.
Давай смотреть вперед — на будущие годовщины, на грядущую старость — без страха и уныния".
* * *
Наш преподаватель в универе необыкновенный человек: если он читает лекцию в нормальном состоянии, но это нудный бубнеж, десять минут и вся аудитория спит. Но если он примет на грудь хотя бы сто грамм сорокоградусной, то набивается полная аудитория студентов, усердно записывающих то, о чем он вещает: небанальные сравнения, примеры, истории из жизни, всё с огоньком и таким чувством юмора, что от нашего гогота стены трясутся и, при этом, материал усваивают даже отстающие. Препод это знает и так грустно тянет: "Люблю вас оболдуев, сопьюсь, но научу!"
* * *
Прошлой осенью у меня на даче, где я проживаю круглый год, поселилась кошка месяцев тогда шести от роду. Пришла сама. Живет в доме (в лоток ходить не любит, бегает на улицу). Спит, где хочет (обычно в кресле или на моей постели). Ест, что даю (покупаю рыбу, мясо, кошачий корм).
В связи с принятием нового закона о выгуле домашних животных пытался ей объяснить, что гулять она теперь должна на поводке на специально выделенной площадке, потому что самовыгул домашних животных запретили.
Муся посмотрела на меня укоризненно. В ее взгляде ясно читалось, что я чудак на букву М, как и те, кто такие правила придумывает. Что она лично себя домашним животным не считает, как и остальных дачно-деревенских кошек и собак. А если я попытаюсь ограничивать ее свободу, это будет жестоким обращением с животным. И мышей тогда опять буду ловить сам.
Однако вслух она ничего не сказала, только хвостиком вильнула и ушла в ночь по своим кошкиным делам. А я остался дома, потому что из нас двоих домашним являюсь только я.
* * *
Рассказал(а) Михаил Шевелёв
Говорят – грядёт катастрофа, будет голод и холод… Это упаднические настроения, но они преодолимы. Всегда найдутся герои, готовые восстать против неблагоприятных обстоятельств.
Два мужика у меня красили пол на веранде. Шли от окон к двери. Когда закончили, подняли головы и увидели на подоконнике бутылку, из которой они перед началом отпили грамм по сто, чтобы работа спорилась, и забыли её там. Они посмотрели на свежепокрашенный пол, потом друг на друга. Так, я думаю, смотрит из глубины веков Пушкин на писательницу Толстую, когда та отдаёт должное династии Романовых за покупку арапчат на невольничьих рынках.
Я не вмешивался. Когда народ берёт свою судьбу в собственные руки, лучше не лезть. Наконец, один из них перестал рефлексировать и решительно пошёл к окну со словами: "Хер с ним, кисти в наших руках!"
15 июля 1902 года шестнадцатилетняя Мэри стояла на платформе в Нью-Йорке, её сердце билось так громко, словно хотело опередить приближающийся свист локомотива. Перед ней был "Поезд сирот" — длинный состав, направлявшийся на запад, к бескрайним просторам середины Америки. Вокруг неё стояли десятки таких же подростков и детей, каждый со своей
историей, со своим страхом и надеждой, тихим пониманием того, что как только двери вагона закроются, их жизнь изменится навсегда.
История "сиротских поездов" — одна из самых сложных и противоречивых страниц американской социальной истории. Между 1854 и 1929 годами благотворительные организации, в первую очередь Children’s Aid Society, отправили на запад поезда с детьми, которых считали сиротами, беспризорными, оставшимися без родителей или оказавшимися в крайне тяжелом положении по жизни. За эти годы на поездах было перемещено примерно от 150 000 до 250 000 детей, и сотни локомотивов прошли маршруты от Восточного побережья до фермерских городков Среднего Запада США и даже южных штатов.
Мэри должна была ехать одна. Её трёхмесячной сестре не разрешили ехать с ней — система тех лет рассматривала старших детей и младенцев по-разному. Многие семьи хотели принять младенцев, которых можно вырастить, или подростков, которые могли помочь по хозяйству. Но чтобы взять двух детей разного возраста, правила того времени предписывали отдельные условия, и очень часто братьев и сестёр разделяли.
Мэри не могла смириться с мыслью о расставании. Перед отправлением поезда она тихо и решительно зашла в комнату, где спала её сестрёнка, крепко завернула младенца в своё пальто и спрятала её под тканью. Осознав риск, Мэри знала, что обнаружение означало бы наказание, высадку с поезда и, возможно, гарантированную разлуку навсегда. Но любовь и инстинкт защищать — взяли верх над правилами.
Первые часы пути были как вечность. Младенец не плакал, а Мэри сидела неподвижно, дрожа от напряжения и страха быть разоблачённой. Другие дети вскоре заметили её тайну, но никто не выдал её. В вагонах сирот быстро учились правилам выживания, и молчание часто становилось формой защиты.
На первой остановке в небольшом городке Канзаса на платформу вышли семьи, чтобы выбрать ребёнка. Когда Мэри сошла с поезда, её пальто показалось необычно тяжёлым в летнюю жару. К ней подошла фермерская пара. Они искали помощницу по дому, и Мэри согласилась сразу, слишком быстро, чтобы скрывать тревогу. Когда женщина заметила странно объёмный силуэт под тканью, Мэри солгала, что ей холодно и что она больна — всё, лишь бы прикрыть правду.
И тут раздался детский плач. Женщина потребовала, чтобы Мэри раскрыла пальто. Тем временем из толпы вышел пожилой фермер по имени Томас. Он внимательно наблюдал за происходящим и увидел не проблему, а историю двух сестёр.
— Я возьму их обеих, — сказал он тихо и уверенно.
— Девочку и младенца.
Это было больше, чем спасение. Это было признание человечности там, где система часто смотрела на детей как на ресурс или проблему. Томас сам потерял семью и понимал, что значит быть одиноким. Он воспитал обеих, дал им дом и относился к ним с уважением, как к своим дочерям. Он позаботился о младшей — отправил её в школу, где она могла учиться и расти.
Годы шли, и к двадцати четырём годам Мэри стала самостоятельной. Томас передал ей ферму, сказав, что это её дом и её судьба. Она прожила на этой земле 63 года, построив жизнь, наполненную смыслом и памятью о том, как однажды любовь и решимость изменили её путь.
Когда Мэри умерла в 1973 году в возрасте восемьдесят семи лет, её сестра, теперь уже пожилая женщина, принесла ту самую фотографию, на которой Мэри выходит из поезда с пальто, скрывающим её тайну. На похоронах она сказала, что была жива, образована и цельна именно потому, что её сестра однажды нарушила правила ради любви.
История поездов сирот — это не только история перемещённых детей. Это сложная глава в истории социальной помощи, которая дала начало современным подходам к опеке и усыновлению, и одновременно оставила после себя множество вопросов о том, что значит быть ребёнком, семьёй и обществом, ответственным за судьбы самых уязвимых.
Порой любовь требует не просто смелости, а готовности бросить вызов миру, чтобы защитить то, что действительно важно.
* * *
Послание.
"Идите, пока хватит сил. Ибо пока человек в пути, есть у него надежда".
Моя жизнь — прекрасная иллюстрация к этой цитате из фильма "Письма мёртвого человека"… я бреду по моей жизни, покрытый рубцами и шрамами потерь, поражений, ошибок, под изнуряющим гнётом моего профессионального долга, ответственности за здоровье и жизнь
доверяющих мне пациентов и коллег… рутина не оставляет места ни для удивления, ни для радости бытия… старый израненный самурай, с единственной опорой, моим личным кодексом бушидо…
Обычно я оставляю свою субклиническую депрессию за воротами госпиталя — пациенты видят меня добрым и весёлым, уверенным в своём ремесле, сыпящим шутками. Короче: я функционален и эффективен.
Не в то утро: спал плохо, тревожные сны, мои покойные родители и жена снились, что-то пытались сказать… суставы ломят, мышцы ноют…
Однако — шоу тайм! Двойной эспрессо, горячий душ, попрощался с собаками и затемно поехал в свой госпиталь.
И, как назло, — непростая пациентка, на сложную операцию, с двумя эпизодами паники и отказами от операции в прошлом.
Сыпет вопросами, пытается найти причину для ещё одного отказа — медсёстры даже переодеть её не могут, паническая атака в полном разгаре.
Мнда, мрак, именно это мне сегодня и надо… но, встрепенувшись, как старая боевая лошадь при звуках боевого оркестра, я повторяю свою старую мантру времён "Скорой" — "Бригада, на выход! Работаем! "
Хватаю успокаивающие таблетки и прошу пациентку взять их под язык, она немного успокаивается и позволяет поставить венку. Бинго!
Более быстрый и мощный препарат уходит в победный прорыв и она позволяет поменять одежду, постепенно успокаиваясь. К счастью, все бумаги были подписаны заранее — иначе успокаивающие давать нельзя, бумаги не признаются легитимными.
И — мы готовы к поездке в операционную, аллилуйя!!
Но нет, она просит привести её детей, попрощаться и благословить.
Заходят дети — почти уже взрослые, с маленьким младшим братом.
И он сразу же привлёк моё внимание — явное отклонение от нормы, умственное отставание, большие уши Чебурашки, большие широко посаженные глаза…
Но то, что ему недоставало по интеллекту — он с лихвой компенсировал харизмой, явно являясь душой семьи.
И любимцем своих братьев и сестёр.
Тут же полез к маме обниматься, ласково улыбаясь, лучезарный такой пацанчик — аж в палате стало светлее!
Однако, пора.
А можно я маму ещё раз поцелую?
Можно.
А тётю? Целует мою медсестру.
А другую тётю? Целует санитарку.
А дедушку?
Меня?!?!
Нет, пациенты меня целовали, было дело — но их дети?!?
Ладно, целуй.
Поцеловал, выбрал место над бородой, под глазом — и поцеловал!
И обнял.
Ушли.
А мы поехали в операционную, наощупь.
Старый суровый хрыч-самурай — прослезился стариковской скупой слезой, хорошо хоть, что медсестра рулила, я только толкал.
А при входе в операционную я отлучился — сполоснуть морду холодной водой, повторить свою мантру и прийти в свою боевую форму — негласное обещание мальчику вернуть его маму живой и здоровой надо было исполнять!
Всё прошло штатно, мы удачно и уверенно приземлились в пробудительной палате, я пошёл к семье с отчётом, поехал домой.
Еду и думаю — а ведь мальчик был послан мне с вестью — у жизни ещё есть свои сюрпризы, Творцу неугодны уныние, выше голову и… спасибо за благую весть и что я дожил до самого важного поцелуя в моей жизни!
* * *
