Мюллер знал, что русские, размешав сахар, оставляют ложку в стакане. Пытаясь разоблачить
Штирлица, Мюллер наблюдал за ним в кафе.
Штирлиц взял стакан с чаем, размешал сахар, вынул ложечку, положил ее на блюдце и показал
Мюллеру язык, а затем начал пить чай, по привычке придерживая несуществующую ложку.
Чем мы отличаемся от Запада? Ответ на этот вопрос - в одном старом анекдоте.
Гестапо перекрыло все ВЫХОДЫ, но Штирлиц вышел через ВХОД
Штирлиц увидел маляра, который ходил по улицам и закрашивал русский мат на стенах.
"А вот и модератор, мать его", — подумал Штирлиц.
« Пошли! » - приказал Мюллер Штирлицу.
Штирлиц послушался и рассказал неприличный анекдот.
Штирлиц встретил врагов свинцом.
Винцо врагам очень понравилось.
Вот кончу службу и куплю себе садовый участок под Рязанью, - думал Штирлиц, подъезжая к своей загородной вилле под Берлином.
Штирлиц выстрелил вслепую. Слепая испугалась и побежала скачками, но качки быстро отстали.
— Мюллер, давайте снимем девочек.
— Добрая Вы душа, Штирлиц. Пусть еще повисят.
- Штирлиц, правда ли, что Кэт дала вам показания? - спросил Мюллер.
- Показала, но не дала, - сухо ответил Штирлиц.
Штирлиц сидел в ресторане и краем глаза наблюдал за женой.
"Вернусь домой, убью с%ку", - с нежностью думал Штирлиц.
- Штирлиц, у вас есть план?
- Обижаете герр Мюллер. У меня - водка. Я русский разведчик, а не туркменский!
Щирлиц и Джеймс Бонд в засаде у логова Бен Ладена.
Бонд:
- Щирлиц, вы тут постерегите, а я сбегаю за морскими котиками!
Штирлиц, про себя: - Он бы еще за морскими мышами сбегал, обкуренный придурок…
- Он бы еще за морскими мышами сбегал, обкуренный придурок…
- Рядовой Ничипоров, ответь, какая связь самая лучшая?
- Эммм... . Мобильная?!
- Дал-Ба-Йоб!!!
- Почему?
- Потому, что Долбое[ж]!!! Помню Светка, радистка, говаривала: "лучшая связь - это половая! И по[ман]деть можно, и потр@хаться! ".
Штирлиц шёл по коридору, услышав сзади шаги он, не оборачиваясь, выстрелил в слепую. Слепая упала, выронив свою палку.
Штирлиц долго смотрел, как пастор Шлаг шел на лыжах через швейцарскую границу.
"Да, тяжело ему", - подумал Штирлиц.
Стоял июль 1944 года.