Свежие истории от 17 августа 2026

то в будущем стал бы отличным школьным учителем математики. Не более того. Для роста необходимы не только личные способности, но и интеллектуальная среда, окружение.

Учился Эйнштейн в Мюнхене. Уже для начала неплохо. Мюнхен — это Бавария, промышленный центр Германии. Подготовка кадров была на высоте.

Потом отец отправил его в Цюрихский политех. Который и сейчас считается одним из лучших технических учебных заведений мира.

Почти все сокурсники Эйнштейна стали видными учеными. Этот Политех выдал 20 лауреатов Нобелевской премии по физике. Вот в каком окружении рос и учился Эйнштейн.

Генрих Минковский считается гением математики. Даже теорию относительности некоторые называют Теорией Минковского-Эйнштейна. А тогда Минковский был учителем студента Эйнштейна. Вот такие учителя.

Туда пошел по коридору — с Анри Пуанкаре поздоровался. Который президент Парижской академии наук. Которого называют самым великим математиком в истории человечества.

Сюда пошел по коридору — здрасьте, господин Вебер.

В буфет зашел — Макс Планк сидит, кофе хлебает. Который основоположник квантовой физики. Здрасьте, герр Планк, горчицу передайте, пожалуйста.

Из буфета вышел — на какого-нибудь корифея термодинамики наступил. Только успевай здороваться.

Даже сама ежедневная бытовая обстановка, разговоры, общение и т. д. проходили среди одних из самых умных людей своего времени. Тут и дурак поумнеет.

Японцы в свое время целыми кораблями отправляли свою молодежь в лучшие учебные центры мира. Знали чего делать.

строительная бригада?!

— Которая стучит и гремит у тебя, ремонт делает! Я спать не могу!

— Как же ты меня уже достал! На, заходи, твою мать, ищи свою строительную бригаду!

После этих слов сосед (хронический алкоголик) зашёл. Недоверчиво всё осмотрел, заглянул под один из столов, но не обнаружил ни строительной бригады, ни признаков ремонта. Но не успокоился:

— Где ты её спрятала!?

— Кого спрятала?

— Строительную бригаду!

После чего в разговор вмешался я:

— Нет здесь строительной бригады. И ремонта нет. Вы ошиблись.

Сосед недоверчиво (и с удивлением) посмотрел на меня.

— А кто же тогда гремит?

Мама:

— Ищи в другом месте! В башке у себя!

— Не понимаю...

Сосед ещё раз недоверчиво всё осмотрел, снова не обнаружил и следа строительной бригады, ушёл.

В подъезде, при этом, весь день было тихо.

вдруг передумал подавать воду на второй этаж. Пришел специалист, разумеется по имени Вацек. В Чикаго каждый второй сантехник – поляк, и вообще тут 700 тысяч поляков, третий польский город в мире после Варшавы и Кракова. Русских, к слову, намного меньше.

Вацек постучал по трубам, сказал “холера ясна” и перевёл, что трубы сделаны из неправильного материала, проложены неправильно, надо менять всю систему, займёт полгода и стоить будет примерно как новый дом. Но есть такой великий магистр стояков и разводок пан Адам, вдруг он что-нибудь посоветует.

В субботу утром Вацек привез этого пана. Я как раз околачивался у брата и не пожалел, там было на что посмотреть. Не знаю как вы, а я сантехника в пиджачной паре и лаковых туфлях раньше не видел. Он тоже постучал по трубам на всех этажах, залез зачем-то в бойлерную, помянул холеру ясну раз десять и еще по разу курву и Езус Марию. После чего сообщил, что дело поправимое, стоить будет столько-то (тоже немало, но несравнимо меньше озвученного Вацеком), Вацек сейчас съездит купит всё нужное, а мы пока отдохнем в тенёчке, найдется же у пана хозяина бутылочка коньяка и минутка времени?

Бутылочка нашлась, время тоже. Пан Адам первым делом похвалил дом и спросил, сколько он стоил. Услышав ответ, вздохнул:

– Матка едина, как всё подорожало! Я при президенте Кеннеди купил такой дом за двадцать тысяч, это было страсть как дорого. Залез в долги, а куда деваться, у нас было уже двое деток, потом еще троих родили. Сейчас, конечно, у всех свои дома, внуки, правнуки, как соберутся всем гамузом на Вигилию – дом трещит по швам.

– При Кеннеди? – удивился брат. – Сколько ж вам лет?

– А ты как думаешь?

– Я думал, лет шестьдесят.

– Семьдесят девять! Неплохо я сохранился, правда? Потому что всё ещё работаю. Раз в неделю, не меньше. И жену люблю, тоже не меньше, чем раз в неделю. Она у меня такая краля, до сих пор не могу пройти мимо, чтобы не подержаться. Повезло мне с ней не сказать как.

И дальше он поведал историю, которую по-хорошему надо бы продать в Голливуд, а я зачем-то выкладываю здесь за бесплатно.

Был пан Адам, вопреки имени, далеко не первым человеком на Земле и даже не первым в Чикаго из своей деревушки под Вроцлавом. Первым был его дядя, который уехал еще в в тридцатые и работал на знаменитой чикагской скотобойне, но не быков забивал, а ремонтировал водопровод для смыва крови. А после войны за дядей последовали родители и пятнадцатилетний Адась.

Для Адася это был и шаг в новую жизнь, и драма: в деревне осталась лучшая в мире Евка, имевшая в свои пятнадцать глаза как у Марики Рёкк и грудь как у Джейн Расселл. Адам поклялся вернуться за ней, когда встанет на ноги, и увезти в западный рай. Ева поклялась ждать и писать. И действительно, раз в неделю Адась получал письмо, полное нежных слов и изящных завитушек над заглавными буквами.

Родители вскоре разочаровались в американской мечте и вернулись в Польшу, а упрямый Адась остался. Зубрил английский и прочие школьные науки, работал подручным у дяди, который к тому времени ушел со скотобойни на вольные сантехнические хлеба, и каждую неделю писал Еве. Ответные письма продолжали приходить, завитушек в них поубавилось, но нежных слов стало даже больше.

Наконец Адам решил, что пора. Ему исполнилось 23, у него была уже своя клиентура, свой набор инструмента, свой пикап, даже домишко в пригороде, дряной, фанерный, но свой. Он купил лаковые штиблеты, модный костюм с отливом, билет на теплоход “Баторий” до Гдыни и два билета обратно, и две недели спустя стучался в дверь знакомого дома.

Ева открыла. У Адама подкосились ноги. Ее глаза стали еще выразительней, грудь еще пышнее, но ниже... ниже был живот. Большой и круглый. Семимесячный по крайней мере.

– А что ты хотел, чтобы я в монастырь ушла? У тебя там небось шлюх в твоем Чикаго... У меня всё отлично, я замужем, это (она ткнула в живот) уже второй.

– А как же письма?

– Ах, письма... Я их не читаю уже давно. Отдаю Агнешке. Это она тебе пишет, балуется.

– Какая ещё Агнешка?

– Сестра моя младшая, забыл?

Ну да, бегала по деревне десятилетняя пацанка с вечно разбитыми коленками, путалась под ногами, мешала им с Евой целоваться по углам. Вот оно, оказывается, как. Сестрёнка баловалась. Пропал второй билет в Чикаго, пропали мечты, пропало восемь лет жизни, пропало всё.

Адам развернулся и побрёл к станции. Но по пути крутил в голове строчки из писем. “Милый Адась, ты снишься мне каждую ночь... ”. Восемь лет, каждую неделю, сколько это писем получается? То есть первые годы, наверное, писала сама Ева, но всё равно. И почерк сестры подделывала как могла. Нет, это не баловство, это что-то другое.

Он вернулся к двери и постучал вновь.

– Что тебе еще? – спросила Ева.

– Агнешку позови!

– Она не дома, гуляет за околицей с подружками.

Адам двинулся к околице, размышляя: как же я узнаю ее? Ей сейчас должно быть лет восемнадцать, совсем взрослая. Да я и не помню толком, какая она была. Рыжая вроде? Или чернявая?

Но узнавать не пришлось. Худенькая большеглазая девушка кинулась ему навстречу издалека, крича:

– Адась! Мой Адасик приехал!

Голливудского бюста там не было и в помине, но всё остальное – даже лучше, чем у сестры.

Адам подхватил ее на руки, обнял, крепко-крепко поцеловал, уловив аромат духов, которые когда-то посылал Еве. И только потом спросил:

– Те письма – ты там правду писала? Не издевалась надо мной?

– Да что ты! Я тебя люблю с самого детства. А эту толстую дуру Евку ненавижу. С ума сходила, когда ты ее обнимал. Она мизинца твоего не стоит.

– То есть когда я писал: скоро приеду, женюсь, заберу тебя в Чикаго – это я на самом деле тебе писал?

– Да. И это я отвечала: приезжай, забери, не могу дождаться.

– Тогда собирайся и поехали в загс. “Баторий” отходит через неделю, успеем. Не пропадёт билет.

Билет всё же пришлось сдать, получение визы заняло целый год, хотя Адам нанял лучшего адвоката и раздавал взятки направо и налево. Но через год они встретились и не расставались больше никогда. Получилось, что Ева сыграла для Адама роль Лилит. А настоящей Евой стала Агнешка.

А что касается отремонтированного водопровода, то он прекрасно работает до сих пор. Но я всё же думаю, что Вацек с Адамом изрядно развели моего брата, сыграв в злого и доброго полицейского, то есть злого и доброго сантехника. Ну и ладно, пусть эти деньги пойдут на гостинцы Адамовым правнукам. Он заслужил.

даже подумала, что ослышалась.

Спрашиваю:

— А почему именно 55?

А он мне минут пять объясняет про женственность, фигуру, спорт и что "мужчины всё-таки любят глазами".

Я послушала. Кивнула.

И говорю:

— Встань.

Он:

— Зачем?

— Да просто встань, посмотрю.

Встал.

Я оглядела его с ног до головы и говорю:

— Ну тогда мужчина должен быть минимум 185, без живота, с густыми волосами и желательно с красивыми зубами. Раз уж мы сегодня требования раздаём 😂

Вы бы видели его лицо.

Самое интересное, что он ОБИДЕЛСЯ.

Говорит:

— Зачем переходить на личности?

А я чуть кофе не подавилась.

То есть рассказывать женщине, сколько килограммов ей разрешено весить, — это просто мнение. А как только оценили тебя по такому же принципу — уже "переход на личности"?

Кино мы, кстати, досмотрели.

Второго свидания не будет.

один": там встречались два известных политика всегда противоположных взглядов и рассказывали о своем видении ситуации и дальнейшем развитии страны.

Так как взгляды были разные, в передаче всегда велись жаркие дискуссии, и была она очень популярна. (Если я не путаю, то именно, в этой передаче Жириновский плеснул сказан воды в своего оппонента (но не уверена).

В институте повесили объявление о том, что желающие получить билет на съемку программы "Один на один" такого-то числа, могут обратиться в деканат и, собственно, сходить. Нам, конечно, было интересно: не сама передача – нет, а то как там все устроено, как процесс организован. Ну и вообще, это же телевидение!! И мы с моими только недавно приобретенными институтскими подругами (в количестве пяти человек) решили сходить и посмотреть.

Я надела свой лучший костюм (ну честно сказать, единственный, и сейчас вспоминая его, я понимаю, что это был тихий ужас). Костюм был коричневый и состоял из пиджака и короткой юбки. Когда я ходила или стояла, смотрелось вполне себе, но когда я садилась и юбка задиралась вверх, я немного переживала, как стала переживать и в студии, когда поняла, что разница между рядами значительна, и мои ноги, если вдруг, на меня наведут камеру, будут видны, а вдруг не только ноги. В общем, все начало передачи я думала только о том, как правильнее сесть, чтобы все выглядело пристойно.

В студии было три секции рядов по 12-15. Стояли они буквой "П", соответственно, посередине сцена. Мы сидели в средней секции, ну допустим, на пятом ряду. И вот передача идет, ведущий, или помощник его выходит в зал и задает вопросы. Сначала он подходит к правой секции. Люди сами тянут руки, чтобы задать вопрос, я сижу и думаю: "Только не ко мне, только не ко мне!!". Прям силой мысли пытаюсь оградить себя от вопросов. И в этот момент камера перемещается на нашу секцию, и оператор показывает ведущему на МЕНЯ. (Сила мысли сработала совсем наоборот). Бежать поздно, я пытаюсь слиться со стулом и все еще надеюсь, что подойдут не ко мне. Но зря!

И вот камера направлена на меня, и мне задают какой-то вопрос, а я вообще, не в теме, но мне надо хоть что-то ответить, и я совершенно не в кассу, на передаче посвященной политике отвечаю: "Я, вообще-то, политикой не интересуюсь". Ведущий удивленно: "А зачем же тогда Вы пришли? " (логично), и тут меня совсем клинит от страха, и я отвечаю: "На других посмотреть, себя показать! ", нет ну спасибо не "Сколько волка не корми все равно в лес смотрит" или что-то еще из народной мудрости. Ведущий что-то сказал и отошел к другому зрителю. А я готова была провалиться сквозь землю.

Передача шла в прямом эфире. Ее посмотрели все мои знакомые, ну или почти все. А жила я в то время в поселке недалеко от Москвы, и каждый день ездила на электричке в Москву, а они ходили не часто и на платформе всегда были знакомые. Пока по платформе пройдешь, раз двадцать поздороваешься. И каждый день мне обязательно встречался кто-то, кто непременно говорил: "Ну что же ты совсем политикой не интересуешься? ", ну или что-то в этом роде. А в метро мне казалось, что на меня все смотрят и узнают, хотя конечно, казалось. Да, не о такой славе я мечтала в юношеские годы, когда представляла себя какой-то известной личностью. Про институт, вообще, молчу: больше таких объявлений не вывешивали ни разу))

Все забывается, и эта передача, конечно, тоже. Сейчас я о ней и не помнила, пока не прочитала историю Льва. Начала придумывать, что можно было тогда ответить, чтобы не позориться. В голову опять полезли не связанные с темой пословицы) Наверно поэтому я больше никогда не хотела попасть в телевизор)

Всем добра)