Свежие истории от 18 апреля 2026

Атмосферические условия: вечер, воскресенье, предзакатное солнце. Штиль. Тепло. Середина сентября.

Понятно, что в это время стада очумелых дачников (я в их число затесался по случаю от безвыходности положения) бороздят дорогу в сторону "домой", то есть от финки к Петербургу, однако и встречный поток — будь здоров. Финнам тоже домой хочется, да, заодно, и порожние фуры двигают на границу. Короче, на дороге плотно. Иду первым в своей колонне. Под знаком 60 (что-то они там с дорогой делали, ограничение поставили). И тут справа из леса выходит ЛИС! Рыжий с проседями. По нему видно, что старый и умный. как видно — не скажу. Но когда ЛИС подошел от обочины к асфальту и остановился, медленно повернув голову налево — я стал тормозить. Педалью тормоза, разумеется.

Потому что зверь смотрел прямо в глаза. Наплевать, что за мной хвост машин в тридцать — я останавливаюсь. ЛИС, убедившись, что ему уступают дорогу, медленно, с достоинством поворачивает голову в положение "прямо" и начинает переходить трассу (трасса-то всего ничего, две полосы, да по пол-полосы каждая обочина). И КАК он это делает!

Иноходь, хвост (пушистый, и, похоже, причёсанный!) вверх.

Доходит до середины дороги. Останавливается. Поворачивает голову направо. Встречный поток уже стоит — водила-дальнобойщик аж из окна своего роскошного американского "паровоза" высунулся. ЛИС оценивает ситуацию. Поворачивает голову в положение "прямо" и медленно, не меняя положения хвоста переходит вторую часть дороги (через двойную сплошную, но покажите мне гаишника, который бы за это его оштрафовал), и не оглядываясь уходит в лес.

Аплодисменты (моя семья и вправду аплодировала)!

Занавес.

число, допустим, 123. Мы читаем его слева направо: сто-двадцать-три. Совершенно естественно. А теперь давайте добавим к нему 456. Помните, как в школе учили складывать в столбик? Записываем числа одно под другим и, начиная справа, складываем цифры и при необходимости переносим добавочную единицу в следующий разряд. Вас здесь ничто немного не настораживает? Нет, с точки зрения арифметики всё безупречно, но не кажется ли Вам немного странным начинать справа? И вот тут самое время вспомнить, что цифры арабские.

Арабам, в отличие от нас, ничего странным не кажется. Они берут записанное справа налево число три-двадцать-сто и совершенно естественным образом складывают его с шесть-пятьдесят-четыреста, получая в результате девять-семьдесят-пятьсот. Очень удобно. Европейцы, позаимствовав арабские цифры, естественным образом переняли и арабскую манеру их записи. Почему? А вы представьте, как иначе, например, купцы, торгуя между собой, путались бы в выкладках друг друга. У них не было желания учитывать, что спустя тысячу лет какому-то высокомерному потомку это покажется нелогичным, им нужно было дело делать. А в результате теперь, увидев текст на иврите, человек думает, что числа в нём "нелогично" записаны слева направо, хотя на самом деле всё наоборот: это в русском они записаны справа налево. Ну а мы по своему наивному эгоцентризму этого просто не замечаем.

Кстати, если вы думаете, что это редкий экстравагантный пример, вы глубоко заблуждаетесь. Подобный эгоцентризм встречается у людей практически каждый день. Как один из ярких примеров – мне запомнилась одна религиозная дама, которая выдвинула решающий аргумент: если, мол, моя религия не является единственно правильной, то почему же весь мир считает календарь именно от Рождества Христова? И победоносно вскинула подбородок. Поняли, да? Эта дама ни на секунду не задумывалась, что в полуторамиллиардной Индии сегодня 28 чайтры 1948-го года. Эта дама ни на секунду не задумывается, что в полуторамиллиардном Китае сегодня 30 дракона 4724-го года. Эта дама ни на секунду не задумывается, что у мусульман сегодня 29 шавваля 1447-го года, у евреев 29 нисана 5786-го года и так далее. Для неё местечковый христианский календарь, чуждый большинству населения земного шара – это то, как считает весь мир. Единственно правильный. Равно как и её религия и её восприятие.

Нарушенные в основном ребята тихие, некоторые вообще на связи с другим измерением, им ни до чего.

Тем удивительнее было, когда по коридору стали разноситься истошные вопли, явно музыкальной направленности. Не слишком членораздельные, но прислушавшись, я совершенно точно различила "край родноооой навек любииимый". А я сидела у кабинета, ждала куда-то запропастившуюся медсестру. Когда она наконец появилась, деловито катя стойку для капельниц, ее перехватила незнакомая докторша, видимо с другого отделения.

— Кто это у вас такой голосистый? — спросила она с вялым интересом.

— Да нарушенный один. Начальник хора. Вообще-то он обычно днем спит. А поет ночью. Все больные уже жалуются, никто выспаться не может.

— Ну дайте ему что-нибудь, и пусть спит как приличный человек.

— Так он на галоперидоле поет, — с некоторой гордостью откликнулась медсестра.

А в той вон палате за углом совсем молодой парень, двадцать семь лет, и тоже с инсультом. Даже медики удивились такому раннему старту. "Правда, очень толстый, но все равно", — недоумевали врачи между собой. А инсульт его шарахнул, когда парень узнал, что у него украли велосипед.

Он нарушенный, но не сильно, и пригоден к общению.

— Ну что ты, как же можно было так из-за велосипеда убиваться, — урезонивала его медсестра.

— Ты не знаешь, какой он был, — трагически отзывался пострадавший.

Кончилось, кстати, тем, что у него еще и ноутбук сперли, уже в больнице. Я с ужасом ждала новости, что эта потеря его доконала, но он, кажется, даже немного взбодрился.

А это вот у кабинета главврача жена больного. Очень красивая, стильно одетая, лет сорока. А лицо — предельно серое и замученное. Выписывают мужа домой — огромную тушу. Высокий был крупный мужик. Здесь уже больше нет смысла держать. Был — потому что нарушен он так, что никогда не восстановится. Мычащая гора мяса.

Работал где-то в силовых структурах. Большие деньги, квартира, дорогая машина. Усиленно качался, чтобы быть в форме. А потом ему поставили стенты и качаться запретили. "Хуйня" — отрезал мужик и продолжал ходить в тренажерный зал. А на робкие увещевания жены раздраженно отвечал: "Ты нарушаешь мое личное пространство". Оказывала, в общем, психологическое давление.

— "Личное пространство", да чтоб ему, — бормотала санитарка, шаркая шваброй.

— Нарушает она. А теперь все, что может сказать: "Мя! Мя-мя! "Овощ. Срется и ссытся под себя. Вот и все личное пространство. Жену жалко, хорошая баба. Теперь на всю жизнь, пока не помрет, такой подарок.

Глядя в дверной проем, как по коридору толкает ходунки на колесиках еще один инсультник, старичок в памперсах, бережно поддерживаемый такой же старенькой женой, я вспомнила врезавшуюся в память фразу из книги, написанной кардиологом Осиповым: "Мужчина — почти всегда идиот. Мужчина с сердечной недостаточностью, если за ним не ходит по пятам жена, обречен на скорую гибель".

Да и в целом идиот, прости меня господи.

Препарат везли через границу одной европейской страны на арендованном транспорте. В кабине находились водитель и его напарник.

Представители центра — врач и её интерн — ждали машину на пункте пропуска, приехав туда на легковом автомобиле. Грузовик благополучно прошёл пограничный контроль, а представители остались оформлять таможенные документы. Тем временем машина с грузом направилась к пригородам пункта назначения.

По дороге водитель и его напарник решили отметить удачный рейс. Купили бутылку водки. Немного поразмыслив, пришли к выводу, что одной будет мало — да и закуску они забыли. Вернулись в магазин, докупили всё необходимое. Когда вышли обратно на улицу — грузовика уже не было. Его угнали.

Мужики стояли, почесывая затылки, прекрасно понимая: стоимость альбумина в кузове сопоставима с ценой примерно десяти таких машин. Делать было нечего — сообщили в центр и обратились в полицию.

Спустя полтора часа грузовик нашли. С целыми пломбами. В кабине обнаружили угонщиков. Мёртвыx. Смерть наступила совсем недавно — ещё не началось трупное окоченение.

Как выяснилось, они решили отметить "удачную добычу" прямо там, в ближайшей лесополосе. (Так подозреваю, ждали перекупщиков, ехать за рулем больше не намеревались). Нашли в машине бутылку — и, не раздумывая, "приговорили" её на двоих.

Водка оказалась палёной.

Трудно осмыслить пугающую логику этой истории. Выглядит так, будто у вещей есть своя судьба. И груз, предназначенный спасать жизни, потребовал свою цену. Забрал две, чтобы спасти сотни.

чтобы неспешно покататься-полюбоваться, только настроишься на красоту, а тут — бац, облом. Дороги в тех местах однополосные, обгон часто запрещен, и вскоре сзади начинают бибикать пикапы местных жителей. Для них это — вовсе не чудный аватаровский мир, а просто очередной рабочий день. Им некогда глазеть на привычное. И от осени они видят только лишние хлопоты по сгребанию листьев. Которые к тому же запрещено жечь. Похожую злость я встречал только у коренных сочинцев. Так что приходилось либо ускоряться (и проноситься мимо видов) либо парковаться и топать на своих двоих. С испорченным настроением от пейзан. Таких (не, лучше "столь") приземленных, чуждых, и лишенных чувства прекрасного. Как — мысленно вопрошал я — они смеют быть столь бесчувственными?

Никогда не критикуйте. Слышите, никогда. Потому что все может поменяться. И неожиданно именно это случилось со мной. Когда, наконец, настал срок турпоездке, купленной в студеный и снежный сочельник. И позавчера я приехал в знаменитый европейский город. Предвкушая насладиться видами, едой и музеями. Как бывало много раз раньше.

Но все вдруг пошло не так. Нет, я не увидел ужасов от секты Свидетелей Первого Канала. Никаких евроруин и пляшущих африканцев со шприцами. Все прилично, как обычно. Пахнет цветами, кофе, корицей. Птички щебечут на иностранном. Чистенькая гостиница. Фейсбучный вид на фонтан. И вроде не болит ничего. Но что-то непонятное случилось с восприятием. Нет радости. Скорее — удивление. Типа, что я тут делаю, в абсолютно чужом месте?

Взгляд изменился. Вместо чудес архитектуры — вижу просто старые здания. Часто — просто раскрашенные фасады. Тесные, неудобные улочки. Где невозможно остановиться — тут же пихают. Толпы странных зомби, бредущих, как стадо, бесконечными лентами, и тыкающие всюду телефонами. Иногда эти овцы становятся в очереди, чтобы сделать фото возле очередной каракатицы. Им это кажется важным и нужным. Погонщики, привычно орущие про Генрихов и Карлов. Лавочки "купи хрень на память". Быстрое утомление — и невозможность присесть и осмотреться. Стулья - только у кафешек. А стоит на них рухнуть, как подбегает прислуга, и приходиться заказывать "аутентичное блюдо", ибо так принято. И вот, поглощаешь диковинку, и тоскливо слышишь, как его расхваливают жертвы инстаграмма по соседству.

Снисходит вечер, зажигаются окна, огни на яхтах, гирлянды над тротуарами. Толпа опять ухает от радости. Будто электричества не видали. Хочется, как обычно, подремать с книжкой, но это ведь это, блин, отдых! Нужно терпеть! И карабкаться с одышкой на знаменитую башню. Чтобы "было что вспомнить" (хотя, думаю, ни один человек, мучаясь болями перед смертью, уж точно не начнет вспоминать романтический вид). А перед сном ритуал набивания желудка. Надо плестись в оплаченный ресторан, где непременно зажгут на столике свечку, и принесут "лучший в Тоскане брунелло с пекорино". От которого — изжога, но следует букет оценить и восторгнуться. Как ты сам, впрочем, искренне делал лет двадцать назад.

Почему мы стали меряться количеством стран, где побывали? Кто вообще придумал, что человек, покатавшись по заграницам, получает моральное преимущество перед домоседом? Он от этого становится лучше? Меценатом и филантропом? Ведь нет...

А засыпая, с тоской думаешь, что завтра вставать в пять, чтобы без пробок, ибо очередная чудо-экскурсия. Там — обежать за три часа картины, создававшиеся десятилетиями. Только для того, чтобы потом ввернуть невзначай, что видел, мол, воочию. Такая, знаете ли, тонкая кисть, изумительные оттенки...

И потом еще пять дней незабываемого путешествия.

Если вернусь живым, напишу книгу. "Пенсия. И другие наёбки мира".