Семейные истории

и как рявкнет:

- Пошли скорее, а то тут столько народа, поубивать их охота!

Ноги тут же стали ватными, я так испугалась, что у меня первый раз в жизни возникла мысль просто развернуться и уйти.

Почему я пошла с ним? Все просто - очень хотелось жрать))

Когда мы поднимались на эскалаторе он снял очки и спрятал в сумку, а когда я спросила его про зрение, ответил, что носит их просто так, "для понта".

Убежать захотелось второй раз, но мы уже поднялись. Позже он признался мне, что тогда так перенервничал, что решил вести себя странно, чтобы запомниться: )

Мы пришли в кафе, я его почти не слушала, потому что уже похоронила это свидание. Потом я как-то начала его разглядывать, а он вроде и ничего такой, уже не похож на маньяка, глаза красивые, весёлые... .

Завязался разговор, мы проболтали два часа, расходились по домам уже если не парой, то хорошими друзьями.

На второе свидание он принёс мне гнездо. Это не шутка, я искала реквизит для съёмок рекламы, а во всех прокатах и театрах мой вопрос вызывал дикий хохот (что и понятно, между прочим), и естественно ничего не находилось.

И тут позвонил он. Я ему пожаловалась, что приключилась такая беда, а он попросил подождать немного. Через час у меня было фото гнезда, сплетенного из сена (у него дома жил кролик). Я не верила в это, пока он не привёз мне на встречу коробку с ним. И тут я поняла, что я хочу посмотреть, что будет дальше))

Через две недели мы стали жить вместе, так и живём до сих пор - весело и в любви: )

шрамах от недружественных монтировок и приветов от асфальта и одного поребрика. Живот его выпирал, кто-то думал, что от беляшей, хотя такого никто не думал, это он думал, что кто-то такое думает, но никто о его животе не думал, стоило ли втягивать? Живот его выпирал от тугого переплетения мышц, такого тугого, что не всякий паталогоанатом распутает, не говоря - прозектор.

Казак жил в Санкт-Петербурге. Она жила в Санкт-Петербурге. Вся эта история произошла в Санкт-Петербурге.

Идешь, бывает, по Санкт-Петербургу, третий день хочешь вытрясти из себя душу хоть бы и в петельке, но вдруг поднимаешь глаза и видишь, как солнечный луч узкой ладонью ложится на коринфскую колонну Казанского собора и гладит ее, как девушка. И хочется стать колонной, девушкой, лучом, упасть хочется, солнцем умыться, а про петельку забыл.

Казак ехал в автобусе из Кудрово к метро Дыбенко. За окном плыл март 2024 года. Ехал он от друга, с которым вчера отмечал его день рождения, а сейчас возвращался к себе в Девяткино. Это важно, ведь он ехал не своим обычным маршрутом, а ехал на другом конце Петербурга. Его занесло.

В автобус набилось очень много народа. Будто в этом автобусе мечтало оказаться всё Кудрово, но пробрались лучшие из лучших. Его сжали со всех сторон, только рука, как мачта, цеплялась за поручень неба. Усилия народных масс развернули его к парню лет тридцати, с челкой, разделенной надвое оранжевыми и фиолетовыми волосами. В носу у парня висело кольцо и в ушах тоже, а само лицо было таким узким, словно даже и топор. Парень вольготно сидел на сидении, а потом достал телефон и принял вызов:

- Привет, Кать.

Казак невольно обратился в слух. Его жену тоже звали Катя.

- Попробую. Зачем тебе айтишная ипотека, ты же собираешься уходить от него? Мне кажется, ты из-за чувства вины постоянно о ней говоришь.

Казак вздрогнул. Его Катя была программисткой, они хотели взять айтишника ипотеку.

- Слушай, ну вы взрослые люди. Я бы говорил правду. Мы не виноваты, что влюбились друг в друга. Хочешь, я с ним поговорю? Да не убьет он меня. Качки все трусоваты. А он такой качок, что похож на латентного гомоc@ксуала.

Казак потолкался, вытащил телефон и одной рукой позвонил жене - короткие гудки.

- Скажи ему, что идешь на депиляцию, а сама приезжай ко мне, как в тот раз. Да он опять не поймет, что ты сама побрила ноги! Поговори с ним в выходной, я могу приехать. Я его не боюсь. Слушай, он даже в постели не может тебя удовлетворить, нафиг он нужен! Поцелуй от меня Магнуса.

На Казака опустилась ночь. Магнус - это их с Катей кот британской породы.

- Пока, любимая. До депиляции.

Автобус подъехал на станцию Дыбенко. Казак шел за парнем, тасуя тяжелыми руками встречных прохожих. Потом ехал с ним в одном вагоне. Он всё время смотрел на него, ожидая, что тот его узнает, однако, парень смотрел куда угодно, но не на него. Они поднялись наверх на станции Маяковская. Дошли до кафе «Бекицер» на Рубинштейна. Парень скрылся за дверьми. Казак закурил и позвонил жене:

- Катя, привет.

- Привет.

- У тебя кто-то есть?

- С чего ты взял?

- Вместо депиляции ты ходила к нему, потом сама побрила ноги и обманула меня.

Катя испугалась и замолотила:

- Да нет. Это мой знакомый по работе. Я специально с ним общаюсь, чтоб он помог мне взять айтишную ипотеку. Ты же знаешь, у меня зарплата сто тридцать, а надо сто пятьдесят. Он мне ее поднимет. Ну, поможет поднять. Я тебе не говорила, чтоб ты не нервничал. Подожди, откуда ты. . ?

Казак заговорил с жутким кривлянием:

- «Да он опять не поймет, что ты сама побрила ноги. Поговори с ним в выходной. Он даже в постели не может тебя удовлетворить».

- Господи… Где ты? Пожалуйста… Коля!

- Поцелуй от меня Магнуса.

Казак бросил телефон в мусорку и вошел в кафе.

Семья жила душа в душу и поводов для сплетен не давала. По магазинам Стас и Лариса ходили, держась за руки, как пионеры, порознь их почти не видели, и вообще - их пара излучала просто ауру любви и благоденствия. Идиллия, одним словом. С годами чувства не слабели, а только крепли на зависть окружающим. За семь лет между ними ни разу не пробежала черная кошка. Единственное, что Стас посматривая вокруг, понемногу, глубоко в себе, начал мучиться вечным спутником семейного счастья-ревностью. Будучи по природе человеком выдержанным, Стас не позволял этому пороку выплеснуться наружу, давя все сомнения в себе.

Хотя, кто знает, какие бури бушевали в глубине души подводника, видя восхищенные взгляды мужчин, направленные на жену, и слушая комплименты и любезности сослуживцев на праздничных саммитах. Но тем не менее, внешне заметно не было, и даже Лариса сомнений и тревоги мужа не замечала, да и не хотела. А вот Стас незаметно созревал, прямо, как прыщ перед тем, как лопнуть.

Корабль уходил в море на контрольный выход. Схема отработанная и привычная.

Десять дней тревог и нервотрепки плюс десять бессонных ночей. Рано утром Стас попрощался с женой, поцеловал спящего сына, и, пообещав вернуться через десять суток, отправился выполнять конституционный долг. Моря выдались нелегкие, то тут, то там намертво отказывалась работать матчасть. Стас служил в механических силах и порядком научился, днем и ночью латая капризную технику. Тем обиднее было решение старшего на выходе командира дивизии на седьмой день идти в базу, по причине массовой неисправности технической части корабля. Злость и раздражение Стаса скрашивала лишь одна мысль: теплый бок жены стал на три дня ближе. А так, как на мужское достоинство и силу соскучившийся каплей не жаловался, то весь путь домой провел на подъеме, рисуя в мыслях одну картину за другой.

По традиции, в базу вернулись поздно вечером. Когда чехарда с выводом ГЭУ закончилась, Стас, даже не опрокинув традиционную стопку спирта за прибытие, словно жеребец, поскакал домой. Смакуя процесс возложения головы на пышную грудь законной супруги, Стас домчался до дома, рывком поднялся на третий этаж и затормозил перед родной дверью.

Было начало второго ночи. Мои спят-подумал Стас. Не ждут, и представил, как неслышно разденется и запрыгнет в постель к Ларисе, удивление той, и все последующее безобразие. Как можно аккуратнее вставив ключ, дрожащий от нетерпения Стас тихонько повернул его и протиснулся в прихожую.

Механиком каплей был отменным, замок регулярно смазывал, и тот его не подвел.

К большому разочарованию, жена, судя по всему, не спала. Из-за неплотно прикрытой двери спальни падал луч света и что-то слышалось. Что именно, Стас не понял, и не раздеваясь, даже не снимая фуражки, на цыпочках подкрался поближе. Под ложечкой засосало. Сквозь створ двери его глазам предстала картина, не снившаяся даже в самом страшном сне. Горел ночник.

На его супружеском ложе бесстыдно раскинув ноги и раскидав по подушке белокурые волосы, лежала женщина. Все остальное закрывала фигура обнаженного мужчины, ритмично задиравшего зад к потолку. Женщина стонала во весь голос, его жена стонала так, как никогда не стонала с ним. Стас был убит на месте. Вся жизнь рухнула в одночастье. Сколько он простоял в полупарализованном состоянии, неизвестно. Но когда Стас очнулся, за свои поступки он уже не отвечал. В милицейских протоколах это называется : в состоянии тяжелого душевного потрясения. Охваченный пламенем мщения за поруганную супружескую честь, Стас начал судорожно искать кобуру на поясе. Ее, естественно не было. Кортика тоже. Стас ринулся на кухню.

Первое, что попало под руку, была вилка. Красивая мельхиоровая вилка из набора, подаренного им на свадьбу. Зажав в крепкой офицерской руке неуставное холодное оружие, Стас метнулся обратно к спальне. Ворвавшись, как торнадо, в обитель изменщицы, перехватив для верности вилку второй рукой, униженный офицер от души размахнулся... Рука оскорбленного военного не дрогнула. Вилка, описав широкую дугу, почти полностью погрузилась аккурат посередине движущихся ляжек прелюбодея. Описать раздавшийся после удара крик я не решусь. Ветеран войны, приехавший в гости к сыну, в квартиру по соседству, переживший блокадный Ленинград и штурм Берлина, рассказывал, что проснулся с криком Бомбы!!! и поднял на ноги всю семью. Причём, в отсутствие бомбежки и пострадавших его убеждали всей семьей минут сорок. И хотя спать он потом лег, но в отсутствии погибших и разрушений сомневался до самого отъезда. У соседей сверху описались дети, и чуть не наложили в штаны родители по причине непередаваемого ультразвукового воздействия. А овчарка других соседей выла до утра, оплакивая чью-то собачью жизнь.

Оставив орудие мщения торчать в анусе осквернителя, Стас резко развернулся и почти строевым шагом вышел из спальни. У него оставалось одно желание: покинуть ставший чужим дом, хорошенько надраться и утром забрать вещи.

О содеянном Стас как то не задумывался. На удивление, в прихожей уже горел свет. И еще в ней стояла Лариса собственной персоной, в домашнем халатике и с полотенцем на голове. Красивая и соблазнительная. Для потерявшего все жизненные ориентиры Стаса потрясений на этот вечер оказалось достаточно. Со стороны это напоминало детскую игру "замри".

Онемению Стас не подвергся, но слова из себя выдавил с большим трудом.

- А там кто?

Дрожащая рука показала неопределенно назад.

- Да твой брат Сережка с женой. Его же к нам перевели. Я им спальню уступила, пока тебя нет. А сама с сыном. . Да, что за крики-то там?

- Я.. понимаешь... тут... вилка:

- А я мыться ходила. Днем напор слабый, а ночью ничего. Слушай Стасик, у них кажется что-то случилось:

- Ага, -только и сказал Стас и грохнулся в обморок. .

То, что брат переводится к ним, что у него жена тоже блондинка, что приехать они должны были именно сейчас, Стас, конечно, помнил, но красная пелена, упавшая на глаза, заслонила все, да и кто бы мог подумать!

В итоге все закончилось лучше, чем можно было ожидать. Задницу Сереже заштопали. Военврач в госпитале, с трудом выдернув вилку, долго выражал восхищение богатырским ударом, а закончив операцию, похлопал Сергея по филейной части и обрадовал:

- Геморроя не будет никогда! У тебя там труба, без сучков и задоринок.

Нефтепровод!

Помолчал, и хмыкнув, записал в журнале, что больной сел на гвоздь. Сидеть на стуле по человечески Сергей разучился надолго. Первое время плакал, когда шел в гальюн по большой нужде, и рыдал, когда возвращался. Потом привык. Сейчас и не помнит, наверное, времена, когда сравнивал унитаз с электрическим стулом. Сережиной жене Лене расклинившиеся ноги сводили четыре медсестры и хирург. Свели с трудом. А заикалась она всего три месяца. Да и то, только в постели. В общем, все закончилось хорошо. Как говорится, малой кровью. Ячейка общества не распалась, семья сохранена.

Жизнь продолжалась. Стас и Лариса так же гуляли, держась за руки и воркуя, словно голуби. Солнце так же светило, и корабли так же уходили в море.

Вот только Лариса стала убирать по шкафам все острое, вплоть до зубочистки, а Стас, приходя домой, звонил в дверь по пять минут, и ждал, пока ему откроют.

Что касается Сергея и его жены, то они хоть и простили Стаса, но ночевать у брата никогда больше не оставались...

моментально превращался в орудие воспитания. Соседи за стенкой знали их расписание лучше, чем программу телепередач: утро начиналось не с кофе, а с истошного Марьиного вопля, день сопровождался звоном бьющейся посуды, а вечер венчался тихими, всхлипывающими примирениями.

Психологи, почесывая бороды, назвали бы их союз «устойчивой садо-мазохистической парой».

Вот, к примеру, обычное утро в семье Ивана да Марьи. Иван, на цыпочках, чтобы не дай бог не скрипнула половица, пробирается на кухню. Его задача – сварить кофе и приготовить завтрак, не разбудив свою фурию. Но сегодня фортуна отвернулась от него. Новая пачка кофе никак не хотела поддаваться. В отчаянной попытке её вскрыть, Иван издал звук, сравнимый по громкости с падением метеорита в Челябинске.

Из спальни тут же донеслось грозное: «Ива-а-ан! »

Иван замер, пачка выпала из рук, рассыпав ароматные зёрна по всей кухне. В дверном проёме нарисовалась Марья. В бигудях, в леопардовом халате, она была похожа на разъярённую самку леопарда, которую застали врасплох во время утреннего туалета.

«Ты что творишь, паразит?! » – прошипела она, медленно надвигаясь. «Я из-за тебя, ирода, сон потеряла! А мне на работу к девяти! Мне нужно выглядеть как королева, а не как жертва твоего кофе-апокалипсиса! »

Иван, вместо того чтобы спасаться бегством, расплылся в блаженной улыбке. «Машенька, прости, родная. Я тебе новый кофе куплю, самый лучший! »

«Новый он мне купит! – взвилась Марья, хватая со стола первое, что попалось под руку. Это оказалась скалка. – Ты мне нервные клетки восстановишь?! »

И скалка, описав в воздухе изящную дугу, полетела в сторону Ивана. Тот ловко увернулся, и скалка с глухим стуком врезалась в стену, оставив в ней живописную вмятину.

«Вот видишь, Машенька, – с нежностью в голосе сказал Иван, – как ты меня любишь! Как страстно! »

Марья на секунду опешила. А потом, не выдержав, прыснула со смеху. «Дурак ты, Ванька! »

Их двенадцатилетний сын, Вовочка, давно привыкший к таким сценам, выглянул из своей комнаты. «Мам, пап, вы скоро? Я в школу опаздываю. И да, мам, в следующий раз целься лучше, а то обои новые поцарапаешь».

Их совместная жизнь была похожа на бесконечный танец. Марья наступала, Иван с радостью подставлял ногу. Она кричала – он умилялся силе её голоса. Она запускала в него тарелкой – он видел в этом акт высшего доверия. «Ведь в кого попало тарелкой не кинешь, – рассуждал он, делясь мудростью с ошарашенным приятелем в гараже. – Только в самого близкого и любимого».

Однажды приятель не выдержал: «Вань, да как ты это терпишь? Она же тебя изводит! Беги, пока не поздно! »

Иван посмотрел на него с искренним сочувствием. «Эх, не понимаешь ты ничего в настоящей любви. У вас с женой как? Скука смертная. "Дорогая, милая". Тьфу! А у нас – страсть, эмоции! Каждый день как на вулкане. Зато я точно знаю: если она на меня кричит, значит, я ей небезразличен. А когда после бури наступает затишье, и она, виновато сопя, мажет мне ссадину зелёнкой... это, брат, и есть настоящее счастье».

И он был по-своему прав. Их странная, вывернутая наизнанку любовь была для них самой настоящей. Они нашли друг в друге то, что искали. Он – свою заботливую мучительницу, она – своего преданного страдальца. И пока в их квартире летали скалки и гремели скандалы, их маленький, сумасшедший мир оставался на удивление прочным и нерушимым. И вот однажды, когда Марья снова бурчала, что он опять перепутал соль с сахаром, Иван глянул на неё с ухмылкой и сказал:

— "Марьюшка… без тебя мне было бы скучно жить. Даже ругань твоя — как симфония! "

Она замерла... потом швырнула в него подушкой. А потом… поцеловала.

И жили они долго и громко, и были, как ни странно, счастливы.

наша красавица в столицу, поступила в ВУЗ, учится на отлично.

С деньгами негусто, подрабатывает, как может. А как можно подработать красавице без профессии?

Правильно! В супермаркетах рекламировать всяческих производителей.

Оденут её в костюм подсолнуха, поставят рядом с паллетами подсолнечного масла, глядишь — распродано всё.

Ну вы поняли. Хорош? .

Но вот незадача — считай, двадцатник уже, а парня то и нет!

Наступали Рождественские каникулы, в общаге девчонки готовились к празднику.

Наша Викуся котлеты жарила на всех.

Хлоп, и закончилось подсолнечное масло. Рекламировать одно дело, а иметь в хозяйстве запасы — совсем другое. Накинув пуховичок, как была некрашена-нечёсана, выскочила Вика в гастрономчик подле общаги за этим маслом.

Вот тут ей Дед Мороз и вручил подарок в виде хорошего парня. Споймался в гастрономе хлопец! Зашёл за шампанским, а вышел с будущей женой.

На что клюнул, спросите вы? Да что там вы! Она сама у него спустя пару лет спросила — почему он стал клеить нечёсаную девчонку в чунях?

Котлеты! А точнее, манящий запах свеженажареных котлет от неё шёл. Ну какой нормальный мужик устоит перед таким ароматом?!

Сейчас их лапочке дочке восемь лет, дом за городом построили. Счастливы, и это видно.

А вы говорите, красота...

что тачки эти были проданы "нужным людям" задолго до розыгрыша. И вот оно час Х. Перерыв во время футбольного матча, выкатывается на поле бочонок с номерами и начинается розыгрыш. Типа по номерам билетов проводится розыгрыш. Номера объявляются, но понятно что "нужных людей" на трибунах нет, не царское это дело, на трибунах сидеть. А машинок было не одна и не две. Штук десять или пятнадцать. И вот выясняется, что никого из победителей на трибуне нет. Народ начинает заметно волноваться и нервничать, начинают раздаваться выкрики что всё продано и типа давайте переигрывайте розыгрыш, иначе будем бить. Ну а стадион "Динамо" в

Тбилиси, на секундочку 86000 посадочных мест. Стадион был далеко не полный, но тыщ 30-35 набралось, и они могли устроить ту ещё бучу (были преценденты в 1979 году, при случае расскажу). И тогда организаторы принимают беспроигрышное, как им казалось, решение. На стадионе объявляется, типа у кого при себе есть фотография ТЁЩИ, получит машину.

Не помню, один из Фиатов или жигуль. И тут с трибун несётся мужик и размахивает фотографией. Не знаю как он доказывал что это фотография именно его тёщи, но самое смешное не в этом. Оказалось, что фотография оказалась у него практически случайно, тёща померла 40 дней назад и он днём до матча носил её фотографию для заказа надгробного камня.