слушать, зато можно поставить пасти свиней, точнее, своей унылой фигурой обозначать место, где они собрались. Деревенским святым назначают того, на ком лежит благословение божие, совершенно конкретное и практичное.
Дед Славка был благословен трижды. Во-первых, он мог починить любой механизм. От складного ножа до телевизора “Горизонт”, который я за-ради шутки однажды притаранил в деревню. Он чинил всё: трактора и самогонные аппараты, немецкие Maschinengeweren и Singer. Войну он начал младшим воентехником бронеотряда Управления 6 МК, и две его машины докатились-таки от Белостока до малоизвестного поворота трассы Берлин-Варшава-Москва недалеко от нашей веси, где и устроили засаду немецкой тыловой колонне. Броневики уже пылали, но их “сорокопятки” всё ещё весело бахали, разнося немецкие и французские грузовики и бензовозы.
Вторым благословением деда Славки была его сверхъестественная живучесть. После того, как его, обгорелого, мужики принесли в деревню, и наша ворожея Стефания, отчего-то положившая на него глаз, поставила его на ноги, он ушел в партизаны. Ну, как ушел - в августе 1942г, когда дядя Коля (Петр Лопатин) во главе группы чекистов вернулся в Беларусь, они живо зазвали его к себе: такие руки должны работать на партизанскую оружейку. Дед Славка с большим удовольствием травил байки про свои партизанские подвиги. И почти все они заканчивались рассказом, как немцы его взяли и предложили выбор: либо что-то очень неблаговидное, либо расстрел. Тут он делал паузу, которую кто-то обязательно прерывал вопросом: “Что же было дальше? ” - на что дед с заметным удовольствием отвечал: “Так расстреляли меня! ” Я проверял: дед минимум 8 раз выползал из расстрельной ямы. Причём последние 2 раза его убивал “русич” из РОНА, хорошо зная, с кем имеет дело. Но - не справился.
Но более всего он был известен своим умением уговорить любую бабу, - а равно женщину и девушку. Славился этим он и в 60, и в 70 лет. И не то, чтобы он был писаным красавцем - обычный крепкий старик среднего роста, правда, с густой шевелюрой цвета осенней листвы. И не то, чтобы он был замечен за облизыванием своих бровей. Но как-то так выходило, что женщина начинала слушать его байки, потом - хихикать, потом - хохотать, потом - хохоча, соглашалась пойти посмотреть, как цветут на болоте кувшинки. И вот уже с дедовой заимки, за которой зимой можно было наблюдать с края болота, доносятся счастливые женские стоны пополам со смехом…
Однажды дед совершил на этой почве подвиг: развел на любовь инструкторшу обкома с райкомовской свитой. Бог знает, что им понадобилось у нас на болотах на Ивана Купалу. Предколхоза был уверен, что они приехали его снимать, с позором и исключением из партии. Отец полагал, что они приехали к нему подлечиться без огласки (были такие болезни советского руководства, которые совершенно не терпели публичности). А сам дед Славка утверждал, что они приехали просто, по-человечески отдохнуть: выпить хорошего самогона, закусить хлебом с салом с огурчиком, попариться в баньке, попрыгать через костер, вообще прикоснуться к земле. К земле они точно прикоснулись - все четверо. Разными частями тела. И, похоже, не по одному разу. Уезжали очень довольные и какие-то расслабленные.
Конечно, деда Славку регулярно пытались бить. Бабка Стефания минимум дважды в неделю гонялась за ним с кочергой или поленом. Мужики, поодиночке и группой, втрезвую и взбодрившись поллитрой, ходили выяснять с ним отношения. Всё напрасно. На четвертом, много - пятом круге вокруг хаты деду удавалось ляпнуть что-то, что окончательно пробивало их на хи-хи, после чего из кустов крыжовника, обрамлявших огород, как из шляпы фокусника, выныривала трехлитровая банка первача, и мужчины, удовлетворенные, расходились по домам, а Стефания со Славкой отправлялись на болота по кувшинки. Чем и восстанавливался хрупкий сельский мир.
Впрочем, женщин моей семьи дед Славка предусмотрительно не трогал. “Докторки! ” - объяснял он мне, - “Вечно смеются не в тех местах, где надо. А кроме того, вот придется твоим меня резать. Зачем мне, чтобы у них были дурные мысли на мой счет? ” Старики, слыша эти рассказы, иронически хмыкали. История про то, как доктор побежал не вдогон Славке, а навстречу ему, и хорошенько размял кулаками его физиономию, не прекращая при этом ржать, была популярна в деревне. Впрочем, моя бабка настаивала, что всё это враки, и что врачу с ненормированным рабочим днем не до флирта. И тяжело вздыхала.
