Женские истории

когда пела моя дочура. Большую часть зрителей составляли родители, их друзья и родственники конкурсантов из десятков стран, многие, как мне показалось, уже были немного знакомы, видимо по промежуточным и предыдущим этапам. Этими отношениями во многой степени определялся градус поддержки конкурсантов, хотя всех встречали и провожали очень доброжелательно.

Для нас этот мир новый. Первый конкурс, первое выступление. Поэтому выход на сцену нашей Анечки сопровождали бурные аплодисменты в четыре пары ладоней (моих, супруги и ещё двух наших девочек) и вежливые, сдержанные аплодисменты зала. Провожал её зал уже другой реакцией, пожалуй, самой дружной и эмоциональной за весь конкурсный день. С этой минуты я понял, что она должна петь.

Теперь собственно история.

Лет тридцать назад, в конце 70-х, учился я в университете и жил с родителями в славном поволжском городе – Саратове. Как тогда жили, тем кто помнит, рассказывать не надо. Новые вещи в домах появлялись настолько редко, а теми что были, дорожили настолько, что где-что лежит на просторах 57м трехкомнатной «хрущевки» знали все члены семьи, а это помимо меня и родителей, ещё и старшая сестра с мужем (потом ещё несколько лет и племянник). И вот я, по какому уже и не помню поводу, лезу в родительский комод, и случайно нахожу нечто новое - некую папочку то ли из потертого кожзама, то ли из натурального крокодила, за возрастом и ветхостью не разберешь, и обнаруживаю там престранные вещи. Фотографию мужчины в военной форме царской армии с двумя Георгиевскими крестами на гимнастерке, фотографию какого-то семейства на фоне явно не советского пейзажа. Какие-то письма без марок и конвертов, но в штампах и с вымаранными строчками, пожелтевшую до ржавчины большую групповую фотографию, обрамленную в овал надписи «Выпуск Финансовой Академии 1938 год» на которой из порядка шестидесяти человек только 6 или 7 не отмечены маленьким крестиком и т. д. и т. д. и т. д… Трудно описать эмоции, которые бурлили во мне в тот момент. Мне кажется, именно в тот миг я повзрослел настолько, чтобы ощутить в каком упрощенном и оберегаемом до поры моими близкими мире я живу.

Конечно, каждый листок из обнаруженной мною папки хранил историю, касающуюся нашей семьи, а из таких историй, как из маленьких пазлов, складываются истории большие.

Сегодня я расскажу о маленькой открытке, которая в тот день особого моего внимания не привлекла из-за того, что адреса обратного не содержала, не была подписана, а текст был предельно лаконичен:

«Дорогая Асенька! Я очень верю, что эта ужасная война скоро закончится. Ни в коем случае, не бросай занятия музыкой и продолжай петь. Твой талант от Б-га и никакая война не должна ему помешать. У меня все хорошо, не переживай.

Сентябрь, 1941»

Напротив Саратова, на левом берегу Волги располагался город Покровск (или тогда уже Энгельс), столица Поволжской Немецкой республики. Многие жители Покровска работали в Саратове, и составляли значительную часть в профессорско-преподавательском составе местных ВУЗов, медицине, культуре.

Моя мама окончила школу в 1941(она 1923 гр. ), выпускной у неё был соответственно 22 июня 1941. Она готовилась к поступлению в консерваторию. Но началась война, и она, как и почти весь её класс, пошла в военкомат. Практически никто из мальчиков её выпуска с войны не вернулся, а девочек направили на курсы медсестер, благо в Саратове был мединститут. А вскоре начали привозить первых раненых. .

Какое-то время она ещё даже продолжала музыкальные занятия. Ещё верили в быструю победу, и оставался шанс поступления на следующий год.

А в конце августа жители Саратова, кто жил ближе к Волге, были разбужены жуткими звуками, доносившимися с той стороны. Это выли от ужаса животные, оставшиеся без людей.

За 24 часа ВСЕ поволжские немцы были депортированы. С собой разрешали взять только документы и минимум личных вещей. Отправляли людей в товарных вагонах максимально плотно, надо было уложиться в 24 часа, а вагонов и маневровых путей не хватало. Везли больше недели, много составов шло в сторону фронта. Какие-то составы высаживали в голой степи, люди чуть ли не руками, под конвоем, начинали рыть землянки и обносить эти поселения колючей проволокой.

Моя мама проработала санитаркой, а потом и медсестрой всю войну. Параллельно училась в медицинском и окончила его в 1948. В 1949 родилась моя старшая сестра, и ни о какой музыке уже не могло быть и речи.

Открытка была от педагога, которая занималась с мамой больше трех лет и до этого многих подготовила к поступлению в консерваторию. Чего ей, уже не молодой женщине, стоило отправить эту открытку, можно только гадать.

Два года назад мамы не стало, и мне уже не у кого узнать имя той женщины, которая деликатно не подписала открытку, чтобы этим не доставить неприятности адресату.

Скоро 9 Мая, День Победы. Эта открытка лишь микроскопическая часть на той чаше весов, которая меряет цену, которой далась Победа. А моя Анька поёт, за мою маму, за свою бабушку.

я не видела таких огненных волос. Вспоминаю рассказы бабушки о её юности...

"Меня ведь не Марья зовут, по паспорту я - Анна... Помню, война началась, мне двадцать исполнилось. Молодёжь тогда из села забирали - не на фронт, а на трудовые работы: окопы рыть. Вот меня тоже взяли. Отец тогда уезжал, вернулся - ему сказали: старшую-то твою увезли. Он, не знаю как, побежал, поймал вроде машину, доехал до города, где эшелон стоял. Нашёл начальника, с порога упал на пол, на четвереньках пополз, закричал: "Что ж это девку-то вы у меня забрали... У меня же - десять детей, десять, а я - вдовый, а те все - младше, второму, парню, семнадцати ещё нет: как же я один девятерых-то прокормлю? " Тот, видно, позвонил кому: правда, что ли, что такой-то - вдовец с девятью малолетними? Сказал: забирай свою дочь. Вот, я вернулась. А из тех, кто уехал, никто не вернулся, что с ними сталось - Бог весть... Мне сказали: будешь трактористкой. Так я войну и потом ещё долго на тракторе работала, потом в доярки пошла. После войны возвращаюсь в один день домой, а отец говорит: пришли тебя сватать за Бориса из соседней деревни, года твои уж немалые, мужиков почти не осталось, так что надевай-ка ты материн сарафан и ступай замуж. Он, Борис-то, на японском фронте воевал, пришёл на костылях: ноги-то на месте, а не слушались, обмороженные. Врачи говорили: ходить не будет, да мать его вылечила, и ходил, только вперевалку. Я с ним не встречалась, не гуляла, знакома не была: так, в лицо видела, а уж где он меня высмотрел, так и не знаю. Ну, что же: руки-ноги целы, с лица симпатичный он был, чернявый да кудрявый, и грамотный: электриком работал. Пришли-то сватать он сам и мать его, она была вдовая, так я и пошла с ними. Да по дороге-то как заплачу... Свекровка и говорит: не плачь, мы тебя никогда не обидим; а вот зваться тебе Анной не надо, потому как я - Анна, путать будут, мы тебя будем звать Машей. Вот так и прожили мы с Борисом пятьдесят лет, работали в колхозе и подняли четверых ребятишек. Ни о чём не жалею, только об одном: что мы с ним не венчаны жизнь прожили. Венчаться бы, да Боря-то мой насмешник: вот встанем мы в церкви, поп-то спросит - берёшь ли эту женщину в жёны, так он, пожалуй, ответит - "Не возьму, надоела за пятьдесят с лишком лет-то". Обидно так-то будет... "

Анна-Марья пережила своего мужа и умерла, немного не дожив до девяноста лет; всё, что осталось после неё, - четыре старые иконы. Вечная память труженице...

еще одна и так далее. Зачем пытаться захватить ту, на которой уже кто-то сидит, тем более сидит не один? Из стариковского принципа?

Ну, да делать нечего, мы с Лехой когда-то тоже собирали металлолом со всякой макулатурой, поэтому, автоматически, по-пионерски, уступили свои места двум страждущим бабушкам, дай им бог здоровья.

Бабушки уселись и сразу же начали прожигать нас лазерными взглядами, дескать, уступили место, так и нечего тут стоять, солнце загораживать.

Лично меня, больше всего резануло то, что они даже вскользь не сказали «спасибо».

Видимо и Леха обратил на это внимание. Короче, мы не сговариваясь, решили остаться возле «нашей» скамейки и продолжить разговор:

- …и вот такая фигня, заказчик стал более переборчив, но торгуется за каждую копейку, да и вообще заказов меньше стало.

- Да, в наше время, сегодняшняя синица в руках, всегда лучше жирного, вчерашнего журавля.

Я тебе, кстати, подкину одного человека, ему что-то такое надо. Дам ему твой телефон, он тебе позвонит, расскажет.

- О, было бы круто, спасибо, я твой должник.

- Не за что, Леха, на том свете сочтемся.

На бабок было смешно смотреть. Одно дело, если ты делаешь вид, что взираешь куда-то вдаль, а сам подслушиваешь чужой разговор, но совсем другое, когда все трое синхронно с нашими репликами, поворачивали голову, чтобы не упустить ни одного слова. Как будто три внимательные совы следят за игрой в настольный теннис.

Я незаметно подмигнул Алексею и громким шепотом задвинул такую речь:

- Ладно, Леха, заказчики, как ты понимаешь – это все фигня, я не для того тебя позвал на встречу. Леша! Ле-ша! Что ты творишь! ? Ну, вместо тебя арестовали случайного человека, ну дали ему пожизненное, ну так радуйся. Радуйся! Все, тебя больше не ищут! Затаись. Выжди хоть месяц, а лучше полгодика. А ты что делаешь! ? Астанавись!

- Да я все понимаю, но полгодика я никак не выдержу, оно само из меня прет…

Три совы, не сговариваясь, подхватили свои сумки и вспомнили что их ждали срочные дела где-то на горизонте, в районе красиво заходящего солнца.

Скамейка опять стала нашей…

пожить в доме той бабки. Однако возникли какие-то проблемы с пропиской отца.

Подобные препятствия тогда обычно решались походом на поклон к кому-нибудь из руководителей городской управы (или что там тогда было).

Бабуля радостно объявила, что одним из таких руководителей являлся её бывший ученик. Более того, он руководил именно тем отделом, который и отвечал за прописку. Знакомство пришлось как нельзя кстати, и бабка отправилась к нему на встречу.

Вернулась она подавленной и разочарованной.

- Он меня совсем не помнит. Он был со мной таким грубым! Он едва ли не вытолкнул меня из своего кабинета!

Через несколько дней мой отец решил отправиться к тому начальнику самостоятельно.

Встретившись, отец объяснил тому свою ситуацию.

- Так это, значит, твоя тёща приходила ко мне пару дней назад? Учился я у неё когда-то...

- Она самая. Но она говорит, что Вы её так и не вспомнили.

- Я закончил школу больше двадцати лет назад, но до сих пор, увидев её издалека, я перехожу на другую сторону, чтобы с ней не здороваться, и когда она оказывается позади, я оборачиваюсь и плюю ей вслед. Но ты, похоже, мужик нормальный, и я тебе помогу. Но только обещай мне... Ты, ведь, её зять? Обещай, что будешь мотать ей нервы как только можешь, каждый день.

- Обещаю.

На том и порешили.

никаких особых примет у нее и не было. Обычная железнодорожная тетка, каких сотни в любом поезде.

С самого утра мои ребята выхватывая друг у друга дорогую двенадцатиструнную гитару, принимались петь жалобные песни о тюрьме и воле, о старушках-матерях и их непутевых сыночках, одним словом – шансон, или попросту – блатняк. Ну, любят они такие песни, хоть сами и не сидели, поэтому, наверное, и любят.

Женщина не спеша доела свою курицу, вытерла салфеточкой руки, до конца терпеливо дослушала очередную песню о дружбе и предательстве и сказала:

- Ребята, а что это вы все такую погань брякаете? Лучше бы спели, что-нибудь человеческое, душевное: - «Ромашки спрятались, поникли лютики…» Ну, давайте, а я подхвачу.

Мои ребятишки заржали и ответили:

- Да, ну – это позапрошлый век, такие песни только старым бабкам петь, а вот шансон – это же целая культура…

Женщина махнула рукой и перебила:

- Знаю, знаю, какая это культура. Блатная романтика и ни черта больше.

Парни засмеялись:

- В том-то и дело, что не знаете. Шансон – это не только про тюрьму – это и о жизни. Вот послушайте одну песню Трофима, тогда поймете?

- Ой нет, только не Трофима, я вас умоляю. Спойте лучше что-нибудь из Анны Герман.

- Да откуда вы знаете что поет Трофим? Может он в тысячу раз лучше вашей Анны? Зачем же спорить о том, чего не знаете?

Женщина призадумалась, потом протянула парням свою крепенькую ладошку и сказала:

- Ладно, ребятишки, давайте на спор - вы начинаете петь любую свою блатную песенку, а я ее подхватываю после первой же строчки.

И, если не смогу, то, через полчаса у нас вроде Самара, так я сгоняю на перроне в ближайший ларек и всем куплю пиво.

Но если вы до Самары так и не сможете мне спеть блатную песню, которую я не знаю, то вы до самого Челябинска будете исполнять только то, что я вам скажу. Идет?

Парни оживились и с легкостью приняли спор, уточняя только сорта и объемы пива.

Первый приятель взял гитару и самозабвенно затянул:

- Гоп - стоп, мы подошли…

- Ребята, будьте серьезнее, а то ведь Самара не за горами. Из-за угла, мальчики, из-за угла. Дальше.

Парни взорвались дружным хохотом и уже второй схватил инструмент и сделал свой ход:

- Весна опять пришла…

- И лучики тепла, теряете время, лучше вам сразу сдаться.

На этот раз любители шансона не смеялись, а коротко посовещавшись, предприняли новый лихой ход:

- Не за границу…

- Не в Рим, не в Ниццу, наш уезжает эшелон, а кстати, в Самару. Ну, что, сдаетесь?

С каждой следующей попыткой совещания проходили все дольше и тревожнее, но мужики не сдавались:

- Он бежал с Магадана…

- Слышал выстрел нагана, вы молодые ребята, откуда же вы понабрались этой пошлятины?

Надежды таяли - все первые строчки самых забубенных и позабытых блатных песен, разбивались о королеву шансона, как пули о терминатора:

- Стоял я раз на стреме…

- Держался за карман. Может хватит, а? Мы сбавляем ход, уже Самара.

И парни выпросили для себя последнюю попытку. Уже и поезд стоял на перроне, даже курильщики успели выйти из вагона. А ребята все спорили, шепотом переругивались и снова спорили, чтобы уж наверняка, попытка-то последняя.

Наконец пришли к согласию и хором затянули:

- Комиссионный…

Женщина улыбнулась и подхватила:

- Решили брать, тьфу, пакость какая, не песня, а черти что.

Парни похлопали глазами, признали себя побежденными и не сговариваясь спросили:

- А откуда вы все блатные песни наизусть знаете? Вы что, сидели?

- Типун вам на язык! В жизни ничего не украла, не за что меня сажать. Просто я уж двадцать семь лет работаю поваром в пансионате МВД, так вот, товарищи милиционеры в нашей столовой ничего больше слушать не желают, только под блатняк и кушают.

Досыта понаслушалась, на три жизни хватит.

Парни грустно переглянулись, поднастроили свою измученную гитару и путаясь в словах и мелодии, робко заблеяли:

- Ромашки спрятались, поникли лютики…

она ждала свою подругу, любят стоять девушки лёгкого поведения. А так как был день, то и в голову такое вобще не могло прийти.

Стоит, значит, Ленка, не о чём не подозревает, как вдруг рядом останавливается машина, в окошко высовывает голову мужик и происходит следующий диалог: Мужик:

- Работаешь?

Ленка:

- Работаю.

Мужик:

- И сколько?

Ленка:

- Неделю уже отработала!

Мужик:

- Не, сколько получаешь за свою работу?

Ленка:

- Не знаю, пока ещё ни разу ничего не получала!

Мужик:

- А вобще?

Ленка:

- А вобще от количества смен зависит!

Мужик:

- Так вы ещё посменно работаете?!

Ленка:

- Ну да...

Мужик недоумевая:

- Девушка, так вы где работаете?

Ленка (уже злясь):

- Где - где... На хлебзаводе! !!

Мужик:

- Всё с вами девушка ясно!

И уехал...

что себе Рубик нажил. Он ведь по природе авантюрист и коммерсант. И как-то у него все легко в плане бизнеса получается, - другой бы прогорел сто раз, а у Рубика все гладко проходит, хоть кризис там, хоть не кризис. В общем, является сейчас

Рубик единоначальным владельцем небольшой сетюшки магазинов "все для пола". Да не, не того пола, что вы подумали, - Рубик торгует паркетом, ламинатом, линолеумом и всем прочим, что уважаемые москвичи хотят на своих квартирах под ногами иметь.

Рубик, он парень замечательный. Очень легкий в общении, юморной, даже безбашенный иногда. Это все в жизни. А вот в бизнесе он страшно скрупулезный, дела свои ведет так, что ни один комар носа не подточит. И с налоговой по этой причине он в жизни проблем никогда не имел, до тех пор, пока к нему одна девчушка-инспекторша не зачастила.

Та девчушка совсем молоденькая была, лет 25, а может, и того меньше. В первый раз, когда она с проверкой пришла к Рубику, выглядела она, считай, что снежной королевой - официальная до оледенения, и серьезная до железобетонности. Представилась, попросила документы. Ну, а Рубику-то че? Документы нужны? - на, бери, проверяй себе.

Часа два тогда девчушка проверяла, потом все вернула, сухо поблагодарила, и ушла. Рубик бы на то дело и внимания н обратил, если б та же девчушка через неделю назад не вернулась. Во второй раз она куда менее надменной выглядела, извинилась, и попросила ей снова все документы дать, дескать, она боится, что что-то пропустила. В этот раз она над изучением бумажек уже не два, а четыре часа провела. Ну, а

Рубику-то по-прежнему что? Он же знает, что все у него в порядке.

В общем, опять та девчонка его поблагодарила, документы вернула и ушла себе.

А еще через три недели она вернулась опять. Уже совсем не снежной королевой, и даже не налоговой инспекторшей, а расстроенной такой девчонкой. Опять бумажки попросила, и уткнулась в них снова. Тут Рубику интересно стало, что ж такое-то? Он в кабинет, где эта девчонка сидела, тогда заглянул, и обомлел, потому что девчонка эта, бывшая снежная королева, гроза коммерсантов, и краса налоговой инспекции, сидела, и горько, по-детски плакала над рубиковыми бумажками.

Тут, Рубиково сердце, понятным делом, не выдержало, не каждый же день ревущую налоговую инспекторшу, а тем более, такую симпатичную, у себя в кабинете видишь?

Ну, он ее и спросил:

- Елена Александровна, что случилось, а? Я как-то помочь могу?

А она зареванное свое лицо от рубиковских бумажек подняла, хлюпнула еще пару раз, и пробормотала:

- Рубен Вартанович, я на стажировке ведь. Мне велели неточности в документах найти и оштрафовать вас, а если я не смогу ничего найти, то меня выгонят. А еще начальник говорит, что если я с ним пересплю, то он все устроит и без этого, а я не могу так! ... . И залилась в три ручья.

Рубик, он, конечно, бизнесмен. Но он же и армянин еще. В общем, вида ревущей молодой красавицы-инспекторши он не выдержал. Обнял ее, и спросил:

- Елена Александровна, а на сколько ты меня оштрафовать должна, а?

- На десять тысяч, Рубен Вартанович, - ответила та, и опять заревела.

- Ладно, не реви, а, - сказал Рубик. Давай, в ресторан поедем, поужинаем. Я голодный, ты голодная. А мы пока едим, придумаем, за что меня оштрафовать ма десять тысяч, ладно?

Ну, и придумали что-то.

Ленку после этого в налоговую напостоянку приняли, правда, ненадолго. Не смогла она в такой конторе работать, уволилась оттуда через пару месяцев. И пошла к Рубику в его половую сетюшку. Сейчас она у него чуть ли не главным менеджером числится, все время в разъездах, в основном по скандинавским странам, заключает договоры по поставке паркета и прочих необходимых товаров.

Кстати, если думаете, что Рубен все это сделал, потому что глаз на Ленку положил - ошибаетесь. Рубен свою жену очень любит. А Ленку он ценит за ее характер и профессионализм. Ну, и еще за тот случай, когда она сидела, и в три ручья перед ним ревела. Ведь, согласитесь, редко какого мужика такие слезы не растопят.

!

Весь этот город был поделен на крыши. В основном бандитские, но попадались и ментовские. Без них выжить было невозможно. Она заметила мою скептическую физиономию и мягко пояснила:

- Я просто синюю табличку у входа в офис повесила. Обошлась дешевле.

Сейчас уже можно, поведаю этот изумительный рецепт от бандитов и ментов из 90х. Новый муж подкинул ей тогда немного денег на развитие собственного бизнеса. Арендовала скромный офис, мужа напрягать проблемами не желала, и волновалась страшно, как же будет сама разруливать наезды этих зловещих крыш. О них она читала в прессе жуткое. Все эти отрубленные пальцы посылками поодиночке почтой, числом хоть до 20. Никаких знакомств с этими крышами у нее не было, но было нехорошее предчувствие, что скоро будут.

Подумав, она заказала эту самую синюю эмалированную табличку. Размерами и цветом точно совпадающую с номерным знаком авто милиции. Вместо номера - лаконичное "Проблемы? Звоните 02".

Никто так и не заехал, и не позвонил. Бандиты смекали - крыша ментовская. Ну ее нафиг. Мал клоп, да вонюч. Ментовской крышей мог оказаться кто угодно - генерал местный или московский, генерал других силовых или надзорных ведомств, в том числе и абсолютно не коррумпированный. Но который пасть порвет и особенно [п]опу любому, кто осмелится наехать на скромный бизнес его любимой дочки/внебрачной дочки/любовницы/внучки одноклассницы жены. Того же набора его заветного друга, и так далее. Кто там точная крыша - хрен выяснишь.

Менты рассуждали примерно так же. Ворон ворону глаз не выклюет. Наши там - и ладушки. Им бы еще хуже пистоны вставили при ярости этого неведомого генерала. Даже на тормоза не жали, завидев табличку. За все годы никто так и не побеспокоил.

дамы на улице из рук вырвали сумку. Дама дала показания, что это был мужчина, 20-40 лет, срденего роста, иностранец (для австрийцев иностранцем мог быть турок, чех, югослав). Мой муж - брюнет, не жгучий, а обычный, бледный, карие глаза, темные волосы, как 50 процентов мужчин.

Отягчающим фактором была его небритось (покажите мне в субботу в 8 утра свежеивыбритого мужчину! ) и легкий бодун - для студента нормальное явление. На его уверения никто не реагировал, то, что он жил над магазином на 3-ем этаже - полицейским было по фигу, паспорта в пижаме он не носил. Короче, его замели в участок.

Ситуация: суббота 8 утра, все друзья в разъезде, мать в другом городе, подтвердить личность нечем и домой - даже под конвоем - не пускают. Сидеть в обезьяннике как мин. 48 часов.

Остается надеяться, что почтенная дама его не опознает как преступника.

И вот очная ставка: дама - студент в пижаме, сжимая в руке рогалик. Даме около 85 лет, на сморщеном личике - боевое выражение, на носу очки с толстенными стеклами, в ухе слуховой аппаратик.

Дама, взглянув на студента, громко и четко заявила полицейским: "ИДИОТЫ, ЭТО ЖЕ НЕ ИНОСТРАНЕЦ! "

не принесла в подоле, хотя предпосылок к этому не было (на девочку в зашитой юбке и в маминых сапогах никто не зарился). Мне запретили общаться с единственной подругой. Мама держала меня в ежовых рукавицах до 19 лет, пока я от неё не съехала. Опережая события, скажу, что подруга тоже не принесла в подоле и вышла замуж в 27 лет.

Закончив школу, я поступила на заочку и пошла работать, ведь средств содержать студентку в нашей семье не было. С 19 лет, съехав от мамы на съёмную квартиру, я с головой окунулась в работу — теперь я могла рассчитывать только на себя. На мальчиков и развлекушки у меня не оставалось ни времени, ни сил.

Закончила институт, решила поехать в Москву. А там начала все сначала. Работа, работа, работа... Искать друзей уже не было желания.

Сейчас мне 35. У меня небольшой, но стабильный бизнес. Не замужем, отношений нет, детей тоже нет. Я понимаю, что вроде бы ещё не старая и есть шанс все устроить, но все же меня мучает мысль, что многое упущено навсегда. Я не узнаю, каково это — играть во дворе с детьми, отмечать всей гурьбой дни рождения или Новый год; не поеду в детский лагерь; я уже не смогу прийти на свой выпускной в красивом платье; я не узнаю, что такое беззаботная студенческая жизнь; я не прогуляюсь по парку за ручку с мальчиком, замирая от восторга; я не посекретничаю с лучшей подружкой, не выдам её замуж, рыдая от счастья и многое-многое другое.