Женские истории #мама

тут уже много месяцев, пас внуков, охранял черногорскую квартиру сына и тосковал по России.

В долгу он тоже не оставался - делился своими историями. Старинными, из прошлого тысячелетия и совсем свежими.

Одну из них я и попытаюсь сейчас описать, опуская с вашего позволения некоторые интимные подробности, впрочем, вы их вполне можете домыслить и без меня.

История эта произошла пять лет тому назад с дедовой соседкой из Челябинска, они живут на одном этаже.

Очень недурна собой, тридцать с хвостиком, зовут Тамара, не замужем, растит мальчика и девочку.

Итак, пять лет назад Тамара оставила на бабушку совсем тогда еще маленьких детей и впервые в жизни отправилась отдыхать к морю за границу.

Половина отпуска пролетела ярко и неудержимо как шаровая молния.

Еще одна несчастная неделька и опять в родной Челябинск к деткам.

Но вот однажды вечером, когда Тамара как всегда бессмысленно и самодовольно прогуливалась по набережной, рядом с ней нарисовался моднопахнущий мужичок.

Лысоватый, но в то же время с игривой косичкой, не сказать, чтобы красавец, но вроде симпатичный и нестарый еще. Фигура правда никакая: маленький и толстоватенький, даже ниже Тамары, и это при ее-то не гигантском росте.

Мужик улыбнулся, выдал дежурный комплимент и попросил сигарету.

Остановились, закурили, разговорились.

Мужик оказался москвичом. Веселый такой, на любую тему у него имелся свежий анекдот. Складно рассуждал о моде, искусстве, о политике. Потом этот тип откуда-то приволок гитару, привел Тамару к морю и до утра мурлыкал ей грустные песни о несчастной любви.

На второй день, когда они опять встретились и Тамара предложила сходить в кафе, мужик признался, что в его жизни все совсем не просто - на последние деньги приехал отдохнуть, а дома ждут большие проблемы: с работы уволили, бывшая жена из дома выгнала, жить негде, да еще и алименты на нем висят. Одним словом – думал, что в судьбе началась черная полоса, а оказалось, что это была белая – черная еще только на подходе…

Так что - в кармане ни рубля, ни цента, ни евро-цента, только фантик от конфетки и обратный билет до Москвы.

Женщина тяжело вздохнула, злясь на свое умение притягивать подобных кавалеров, но делать нечего, пожалела и повела поить и кормить за свой счет. Мужик–то вроде не поганый, душевный, хоть и альфонс.

Каждый раз, когда женщина за что-нибудь платила, кавалер отводил глазки, видно было, что ему очень тяжко и от стыда хочется спрятаться за пальму.

Так и закрутился у них какой-никакой роман – дурное дело не хитрое.

Днем вместе плавали, загорали, а вечерами Альфонс пел песни под гитару, Тамара его поила, кормила, да и спать у себя в номере укладывала.

Вот в предпоследний вечер они гуляя заглянули в местный ювелирный магазинчик.

Тамара выбирала себе какую-то бижутерию, а ее толстячок вдруг уткнулся в витрину и говорит:

- Тамуся, кошечка моя ненаглядная, посмотри какая золотая цепочка. Плетение оригинальное. Тоненькая и совсем не дорогая.

Как бы мне хотелось, чтобы ты мне ее подарила…

Ты не подумай, я и так благодарен судьбе за встречу с тобой и никогда тебя не забуду, но если бы у меня от тебя осталась эта маленькая, золотая цепочка, как символ наших…

У Тамары глаза покинули свои орбиты и даже попытались залезть на лоб и неудивительно – это была неслыханная наглость.

И так из-за того, что она целую неделю содержала этого поросенка, ей не удалось накупить подарков домой, а тут еще…

Но он подлец так умоляюще смотрел… И Тамара сдалась, ругая себя и скрипя зубами купила таки цепочку этому альфонсу…

Как только мужик надел на шею выклянченную золотую безделушку, он хотел сказать что-то типа - «спасибо», но не сумел, разрыдался и не прощаясь ушел.

Вечером он неожиданно ввалился к Тамаре в гостиницу со снопом роз в товарных количествах и сказал:

- Тамусечка, завтра ты уедешь и мы с тобой больше никогда не увидимся, но ты даже не представляешь, что ты для меня сделала. Для всех вокруг и особенно для женщин я всегда был золотой рыбкой. Они смотрели сквозь меня и видели только мой кошелек, облизывались, делали преданные лица, клялись в вечной любви, становились на цыпочки, а сами ждали: цацки, бибики, луну с неба и хрен знает чего еще…

Ты единственная женщина, которая уж точно ничего от меня не хотела, даже наоборот, от себя последнее отрывала.

Ты видела во мне просто человека, мужчину, веселого парня играющего на гитаре и я тебе за это бесконечно благодарен.

…Этот московский «Альфонс» с женской цепочкой на шее, подарил Тамаре… квартиру в Черногории и теперь она с мамой и детьми, по три летних месяца живет на одной лестничной площадке с моим новым знакомым дедом…

лет, пока муж не предал эту замечательную мечту, скоропостижно скончавшись.

В одиночестве португальский городок показался скучной дырой.

Рут вернулась на родину, в Бристоль, где в 2001 году на дне рождения внука ее планы на пенсию неожиданно вошли в крутое пике.

Внук, конечно, не думал, что бабушка, божий одуванчик, придет на его вечеринку в ночном клубе, когда из вежливости посылал приглашение.

Однако пенсионерка не только пришла, но и осталась.

«Это все было безбожно громко, конечно, — вспоминала Рут, — но восхитительно весело! »

После той ночи старушка заявила внуку, что хотела бы попробовать себя в качестве… диджея.

Можно было бы просто посмеяться, но умница внук нашел 70-летней бабушке продюсера, который пришел в восторг от энергии Мами Рок (именно такой псевдоним взяла себе Флауэрс).

Старушку обучили сводить миксы, помогли подобрать сценическую одежду и украшения, устроили ей пилотное выступление на частной вечеринке со знаменитостями…

И Рут взорвала европейскую танцевальную сцену!

Уже через пару лет у нее было плотное гастрольное расписание, а в восемьдесят Мами Рок стала настоящей международной суперзвездой.

я в первую в жизнизагранкомандировку в Хельсинки. Конечно, все делалось, как положено, впоследний момент, а потому в последний перед отъездом вечер не было ниединой свободной минутки. Мы с моим возлюбленным колесили по городувзад-вперед сначала, чтобы забрать кое-какие бумаги из моего офиса,потом, чтобы забрать визу, потом, чтобы получить командировочные,потом, чтобы обменять эти самые командировочные на финские марки (апоскольку сумма была довольно большая - подержанный автомобиль можнобыло купить легко, - в обменниках разводили руками и говорили, чтотакой суммой они не располагают), потом, уже под завязку, поехали кмоему боссу, дабы получить последние ЦУ... Около одиннадцати меня,обессилевшую, друг привозит, наконец, домой. Меня встречают мама иотчим, который явился несколько подогретым с какого-то банкета, и онипредлагают, ессно, выпить за отъезд. Я, есссно, не отказываюсь, с чегобы вдруг, это завсегда пожалуйста. Выпиваем мы водочки, я расслабляюсьпосле бешеного дня... Сижу это я в кресле, болтаю ногой, поигрываюсигаретой, такая крутая вся, независимая, сигарета длиннющая, коготкивишневым наманикюрены, дым, значит пускаю. И тут... я ЧИХАЮ... И, судовольствием чихнув, и поболтав головой, чувствую, что что-то у меняпроизошло неправильно. Смотрю я себе в ладошку, которой, каквоспитанная девочка, прикрывала рот, и - о ужас! - вижу на нейкрасивый и аккуратный собственный ЗУБ! (8-0!)

Здесь надо сделать отступление. Дело в том, что за несколько летдо того с моим зубом номер четыре приключилась скверная история, и япреждевременно лишилась оного. Не пожелав связываться с "мостами" иимплантантами по некоторым причинам, я согласилась на ноу-хау,предложенное мне одной крутой в то время в Питере медицинской фирмой,где работал мой бывший муженек, а именно: был изготовлен искусственныйзуб с "крылышками" (во-во, точно как в рекламе), посредством коих онизнутри прилеплялся на соседние зубы. Периодически он отклеивался, и ябежала к стоматологу, чтобы присобачить его обратно.

Вижу я, значит, его на своей ладони, нервное перенапряжение, виднозаявляет о себе, и я принимаюсь горько рыдать. Крутоту мою сдувает,как ветром. Папашка при этом сползает с дивана на пол в истерике, поего щекам катятся крупные слезы, он указывает на меня пальцем ипытается что-то произнести, маман недоуменно пялится на нас, т.к. невидит, что у меня там зажато в ладошке, а я реву, как белуга.Командировка под угрозой срыва. Женщины меня поймут: я могла поехатьтуда без чего угодно - без паспорта, без денег, без визы, без трусов,- но я не могла поехать туда БЕЗ ЗУБА!!!! Кроме того, если у кого,может, четверку и не видать, то у меня зубы крупные, белые, рот тожекрупный, четко очерченный, так что улыбка "а-ля голливуд" (а человекя, вообще, весьма смешливый), поэтому у меня было не так многовариантов: приклеить его обратно и ехать; ехать, но не улыбаться и неразговаривать вообще; не ехать вовсе. Автобус мой отходил в 8.00следующего утра. Время текущее - около 00.00. И тут моясообразительная мама подсовывает мне какую-то газетенку с рекламойкруглосуточной стоматологической помощи. Я, захлебываясь, звоню туда,и там, естественно, начинается веселье: "Как это понимать -отклеился?.. Га-га-га!.. Да чего вы рыдаете, приезжайте завтра сутречка, все прилепим обратно... Завтра уже не надо? Ну хрен с вами,езжайте сейчас..."

Кладу я свою драгоценность в спичечный коробок, утирая между деломсопли, и мы катимся. Ну, дальше ничего особенного не было. Если несчитать того, что порядком "вдетый" папа, обычно человек чрезвычайноответственный, ни в какую не соглашался отдать матери баранку, и ехалисключительно на красный на своем крутейшем автомобиле, веселясь приэтом, как младенец, а я думала, что на этот раз я, пожалуй, не попадув Хельсинки, и что теперь я вообще вряд ли туда попаду. Но все-такихудо-бедно мы доехали; угорающие надо мной дантисты усадили меня вкресло и, похихикивая, принялись за работу, а через каждые две минутыв дверь с любопытством заглядывал папашка, снова заливался счастливымсмехом и быстро-быстро исчезал, чем приводил меня в полноенеистовство. Содрали с меня в тот раз около 200 тысяч, по тем временам- чистый грабеж. Но зато эта сумма давала мне нечто неизмеримобольшее, - она возвращала мне былую самоуверенность, которой ялишилась, потеряв свой драгоценный клык, - куда уж там без зубовпальцы гнуть! Так что на следующий день после полудня я уже вовсюдемонстрировала свой "голливуд" финским коллегам, встречающим меня натерминале. Хэппи-энд.

Всегда бы так.

– по-легкому срубить деньжат на своей увядающей популярности. Алла приглашала совсем другой контингент: поэтов, писателей, литературоведов, режиссеров, классических музыкантов. Приезжали они не ради денег – сборы едва покрывали дорогу – а из уважения к хозяйке.

Сама Алла по образованности и интеллигентности могла бы дать форы своим гостям. При этом она совершенно не выглядела утонченной барышней. Крупная, уверенная в себе женщина с командным голосом и таким лексиконом, что иной боцман покраснел бы. До эмиграции она была директором музыкального училища в Питере. Рассказывала, как пришла туда работать – здание на ремонте, работа стоит: прораб решил, что с музыкантами можно не церемониться. Алла ему доходчиво объяснила в доступных его уму выражениях, кто он есть и каким противоестественным видам уестествления будет подвергнут, если не сдаст объект в лучшем виде к 1 сентября. Сдал даже раньше

Однажды, когда Алла уже жила в Чикаго, она с дочерьми возвращалась с фермы в Мичигане. В Америке за правильной вишней, которая годится на варенье, надо ехать на ферму, потому что то, что продается под названием cherry в магазинах, годится только на несварение желудка. На шоссе стояла многочасовая пробка: половина Чикаго выезжает на выходные в Мичиган, а в тот день случился то ли ремонт дороги, то ли авария.

Не выдержав, Алла свернула с шоссе, чтобы пробираться в город местными дорогами, и через несколько поворотов заблудилась. Это было самое начало 2000-х, GPS-навигатора у нее еще не было. Причем заблудилась она не где-нибудь, а в городе Гэри.

Чтоб вы понимали. Гэри, штат Индиана – то самое место, которым вас всю жизнь пугали журналисты-международники. По сравнению с ним Детройт – это практически Ницца, а Гарлем – Куршевель. Нога белого человека не ступала там с 1970 года, когда закрылся сталелитейный завод. Сейчас стало поспокойнее, а тогда... тогда ехать через Гэри было безопасно. Но именно ехать. Остановка равнялась партии в русскую рулетку.

Алла попыталась уехать лишь бы куда, но заколдованный город не желал ее отпускать. Прямые вроде бы улицы внезапно поворачивали вспять или заканчивались тупиками. День клонился к закату, стрелка бензобака клонилась к нулю. Деваться некуда, рано или поздно придется остановиться и спросить дорогу.

Вот только у кого? Неужели у тех тёмных личностей на заправке? Или у той компании подростков в спущенных штанах? У Аллы не было даже самого завалящего пистолета, зато на заднем сиденьи листали книжки две дочурки нимфеточного возраста. Самоё себя ей было не очень жалко: сама напросилась, нечего было сворачивать где попало, но девочки ни в чем не виноваты.

Алла кружила по частному сектору в поисках кого-то не очень опасного, но не попадался вообще никто. И тут младшая, Сонька, крикнула с заднего сиденья:

– Мама, смотри, радуга!

Это было спасение. В мире апокалипсиса радуг не бывает. В небе не было ни облачка, радугу создавала струя воды из шланга. Кто-то поливал газон. А человек, поливающий траву, не может быть насильником и убийцей. Даже если он темнокожий и живет в Гэри, Индиана. Нет, даже не так. Где-то еще траву мог бы поливать кто угодно. Но человек, поливающий газон в Гэри, бросает вызов окружающему кошмару.

Траву поливал высокий старик, похожий на Моргана Фримена. Увидев Аллу, он мгновенно всё понял и, не дав ей открыть рот, продиктовал громко и медленно, как умственно отсталой:

– Едешь по этой улице три квартала (он показал три пальца). Поворачиваешь направо. Через четыре светофора налево. Прямо до моста, под мостом направо. Еще два светофора, налево. Там увидишь указатель на Чикаго.

– Спасибо, дедушка! Вишни хотите?

– Какая вишня? Проваливай поскорей, пока мои сынки где-то шляются.

Алла начала закрывать окно, но старик поманил ее пальцем:

– Стой!

– Что, дедушка?

– Повтори!

Алла рассказывала мне это по дороге на какую-то выставку в Милуоках. Мы не особо тесно дружили, та поездка в Милуоки была почти единственным случаем, когда нам удалось пообщаться не формально-приветливо в толпе народа и не на бегу, а по-человечески, не спеша и откровенно. Я был за рулем, и в этом месте рассказа Алла так эмоционально схватила меня за руку, что мы чуть не улетели в кювет.

– Представляешь, это он мне – повтори! Мне, которая партитуры Баха и Скрябина запоминает с одного раза! Как будто я четыре поворота не запомню. Я его чуть матом не послала. Поехала поскорее, доезжаю до моста – и не помню, направо или налево. Ступор на нервной почве. Хоть возвращайся. Хорошо, что Соня запомнила весь маршрут и подсказала: направо. Уникальный ребенок всё-таки.

То, что Соня уникальный ребенок, могу подтвердить со всей ответственностью. Сейчас-то она давно взрослая, MBA и мама чудесной дочурки. А когда-то поражала воображение тем, что, родившись в Америке, без акцента говорила и без ошибок писала на русском и знала наизусть множество русских романсов – не припев и полкуплета, как мы, а от начала до конца. Это, конечно, заслуга Аллы.

Вот такая незамысловатая история, никак Аллу не характеризующая, но захотелось рассказать. Другие вспомнят более ценное. Я в последнее время, в силу возраста, то и дело задумываюсь: а что останется после нас, кто нас будет помнить и почему? Алла в этом плане образец, ее будут помнить очень многие и очень долго.

выход - ставят на место штатных шкодовских рессор газелевские передние.

Дядя искал подержаную с этой переделкой. Долго искал, наконец нашел километров за 200 от себя. Поехал, посмотрел - ударили по рукам.

Привозит машину домой, что характерно - на грузовике под брезентом. Соседи спрашивают:

- Не на ходу?

- На ходу! Но ехать не могу!

- ?

Ведет к себе во двор (частный сектор) и показывает. На машине - аэрография 3D. Типа телка разлеглась. Капот - повернутая влево голова, Крыша - обтянутая маечкой спинка. Багажник - [п]опа. В юбочке класса "широкий ремешок". Прикольно, но не может он на такой "[м]лядской" машине ехать.

Дядя решает тачку перекрасить. В техпаспорте написано "серый". Он и покрасил в серый. Такой цвет раньше звали "шаровый". Им красили броненосцы Порт-Артурской Флотилии и броневики тех же лет. Причем смывал, грунтовал и красил сам. Краскопультом.

И вдруг прилетает старый хозяин машины:

- Все отменяется, вот твои бабки - верни тачку!

- Да ты че, ох[рен]ел? Я уж оформляю и перекрасил...

- Перекрасил?!

- Ну конечно, а че такого?

Короче, "октавия" была оформлена на папу, а ездила на ней дочь. Она-то и забубенила аэрографию с лицом любимой поп-дуры. Выпал дочке шанс - познакомилась с богатым итальянцем и решила строить жизнь с ним посреди города Палермо. И уехала. Год прожила, дело к свадьбе идет, девочка сообщает папе, что не вернется и от гражданства РФ откажется в пользу итальянского. Отец решил, что содержать вторую машину - нах надо. И дал объявление "Продаю".

Но тут без пяти минут сеньора Помидора застала почти мужа с сеньорой Вишенкой в позе "ля креветка". Устроила скандал, который, небось, весь Палермо слышал, покидала в чемодан все, до чего лапы дотянулись - и первым же рейсом к маме в Новгород.

Отрыдалась, отлежалась - надо устраивать жизнь заново. Ну и спросила - где моя машинка?

Как, продали?! Верни-и-и-и!

Отец и примчался возвращать.

Узрев этот кошмар на колесиках, да еще без музыки - дядька безжалостно ампутировал суперколонки системы "я тащусь, а на районе стекла бьются" - папаша только вздохнул. Везти домой этакий броненосец "Ослябя" лишенный пипец какого важного по мнению дочки атрибута, он не решился.

- Ладно. - махнул рукой. - В рот ей ноги, куплю какой-нибудь Киа и пусть хоть на всю тачку [п]опу рисует!

к моим глазам. Она была очень доброй женщиной, и я ее совсем не боялась. Хотя мама вспоминает, как ей было ужасно жутко там находиться.

Мы ходили к ней много раз. И как-то раз она дала маме монеты и сказала, чтоб она прикладывала их к моим глазам, а потом каждую нужно было закопать и ни в коем случае не обращать внимания на мои глаза, стараться вообще не смотреть. Когда все монетки были закопаны, бородавок и след простыл. Но это еще был не конец: при последней встрече она рассказала маме, что порчу на меня навела папина любовница, с которой мама дружит, она — мать-одиночка и хотела, чтоб папа к ней ушел. Будто эта женщина заговорила какое-то угощение на смерть мамы и угостила ее. А мама, как любая мама, отдала это угощение мне. Порча не предназначалась мне, поэтому у меня вылезли только бородавки.

Та бабушка дала маме охапку сена и наказала в четыре утра поджечь его на перекрестке и убежать оттуда, не оборачиваясь. А наутро та женщина должна прийти, и ни в коем случае ничего нельзя ей давать. Так мама и сделала: наутро пришла папина любовница просить у мамы морковку, мама ее выгнала, а к вечеру ее забрала скорая с сильнейшим отравлением. Мама прижала папу к стенке, и он во всем сознался. После того, как узнала про этот случай, не могу не верить в потустороннее.