Женские истории #женщина

Когда набирается куча проблем, она звонит мне по телефону и жалуется. Мы любим потр@хать другдруга душевным разговором.

Впрочем, однажды нам удалось ее вытащить отдохнуть. Первые три дня Анна Васильевна нежилась убассейна и молчала, что было на нее совершенно не похоже. На четвертый день она усталаотдыхать.

- Ну, как там у меня на работе? - нервничала она.

Я прочитал ей лекцию о том, что работа не волк, и что за неделю ее отсутствия фирма вряд лиуспеет разориться. Если конечно очень не постараться.

- Выпей рюмочку. Расслабься. Можно и пошалить. Все равно нас здесь никто не знает!

Честно говоря, я мало надеялся на свой курс лекций, однако к моему удивлению семена соблазнапали на благодатную почву и дали обильный урожай:

На следующий день, придя с пляжа, Анна Васильевна решила выпить. Вообще- то она не пьет. Атут как нашло. Так или иначе, Анна Васильевна обнаружила у себя в номере полбутылки водки<Кристалл>, которую я недопил накануне, будучи у нее в гостях.

Водку она приговорила минут за 10, не закусывая, и не опьянела. Чему несказанно изумилась.Потом ей захотелось вина.

К сожалению, я не знал об этих событиях, которые разворачивались в соседнем номере. Япринимал душ. Анна Васильевна, завернув свою аппетитную фигуру в микроскопическое махровоеполотенце нежно - голубого цвета, вышла в коридор и постучала в мою дверь. У меня шумела вода,и я ничего не слышал. Тогда она постучала еще. Погромче. На грохот прибежала горничная -арабка, которая прибиралась где - то поблизости.

- Мсье ин душ, - интимно объяснила горничная.

Анна Васильевна не владела ни одним европейским языком, кроме русского.

- Да, блин, я сама слышу, что он ин душ! - возмутилась Анна Васильевна, - я выпить хочу, а этотболван плещется как бегемот и ни черта не слышит!

Не знаю, что подумала горничная после столь пылкой тирады. Может, что эта полная русская ледиспешит на свидание а, может, только что вышла от мсье и захлопнула за собой дверь, во всякомслучае, без лишних рассуждений горничная вынула запасную связку ключей и распахнула дверь.

Теперь представьте: мне кажется, что я абсолютно один, и я выпархиваю из ванны. Без всего.

Ну, то есть абсолютно. А дверь нараспашку, на пороге стоят две эти дуры и молча смотрят наменя. Я выругался. Анна Васильевна взвизгнула и, схватив со стола бутылку сухого вина,выскочила прочь. К сожалению, это было только начало вечера релаксации нашей бизнесменши.

Когда я пришел в себя от бесцеремонного вторжения, то решил заглянуть в соседний номер. Игралмагнитофон. Танюха Овсиенко пела про розовое море и синее побережье. Анна Васильевна, допивбутылку сухого, танцевала на балконе, забравшись на легкий столик. Ее соседка, лежа на кровати,угорала от смеха. Я отпустил комплимент. Что- то вроде того, что она, наконец- то прислушаласьк моему совету и решила расслабиться по полной программе.

Оценив мою похвалу, Анна Васильевна заплясала на столике пуще прежнего. В этот момент подбалконом проходили две супружеские пары из Костомукши. Привлеченные звуками родной попсы, ониостановились и подняли глаза. В этот момент Анна Васильевна исполнила какой- то особенносложный пируэт и полотенце, скрывавшее ее бюст и бедра, красиво соскользнуло на пол. Мужики подбалконом ахнули, а их жены, схватив супругов за руки, потащили их от греха подальше.

Вечером того же дня мы сидели в холле отеля и грустили. Мимо нас продефилировали те самыесупружеские пары из Костомукши. Анна Васильевна вздохнула.

- Ты чего?

- Влад, ты видел, КАК они на меня посмотрели? Как на последнюю [м]лядь! Я так счастлива!

на блюдце вилка с ложкой, сверху всё это венчает кастрюля. И вся эта конструкция обязательно грохнется при мне и обязательно в самый неподходящий момент. Стоишь, наливаешь себе чай и вдруг за спиной - бабах! - и ты из тапок выпрыгиваешь от неожиданности, попутно роняя чашку.

2. Когда что-то читает, вместо закладок использует туалетную бумагу.

Причём, в туалете никогда не читает, но вот надо заложить - встанет и пойдёт кусок бумаги отрывать. Закладки свои никогда не убирает, поэтому изо всех книжек у нас торчат веером куски туалетной бумаги всех цветов и мастей. Эти же куски торчат из всей его спецлитературы, которую он периодически на работу таскает - уж не знаю, что там его сотрудники думают...

3. Когда с утра не нужно никуда вставать, просыпается и лежит в кровати - зевает. Но как он это делает! Без голоса, зато с характерным чпокающим звуком. Меня это обычно не будит. Будит нашу собаку, которая думает, что без неё что-то едят и начинает ломиться в спальню. Вот тут я уже просыпаюсь. Сколько раз ему говорила: ну дай ты мне выспаться в выходные, проснулся - иди в другую комнату и чпокай там хоть до опупения вместе с собакой, бесполезно.

4. Разговаривает с членом. Называет его ОХ УИ ЩЕМ. При этом за себя говорит басом, а за член - фальцетом. Ну вот где логика-то?!

Променять торты на чёрный хлеб. Но... нет. Это подвигом не было, и никто добровольную аскезу подвигом не считал. И первым подвигом этих женщин было то, что они, пусть не так эффектно, как их мужья, без истерики и манифестов, пошли против власти.

Не за красивую идею, не ради почестей и дифирамбов, они поддержали уже проигравших. И не тихими салонными разговорами, не проникновенными стихами. Они добровольно приняли на себя статус «государственный преступник» и пошли в Сибирь.

В ссылку.

Царь разрешил развод с государственными преступниками. Светская власть разрешила отменить церковное таинство. Ведь жены не были в ответе. И дети — тоже. Им сохраняли титулы, положение, имущество. Власть не собиралась их наказывать.

Да, несколько женщин расторгли брак. Ещё несколько остались воспитывать детей по категорическому требованию мужей. Вели переписку, растили детей. Но больше не увиделись ни разу. Подвиг?

Нет. Это просто семья, просто такая жизнь... Остальные же — поехали.

Их лишили всего: дворянства, титула, имущества. И даже детей лишили. А самое страшное — лишили будущего детей, которые родятся в Сибири. Их положение с момента рождения — крестьяне.

Но они поехали... Научились рубить дрова. Готовить еду. Обустроили быт. Подвиг? Двести лет назад в Сибири — да, подвиг. Особенно если нет никакой уверенности в том, что это поможет. Особенно если твоё содержание определяет государство и ты отчитываешься за каждую копейку. Особенно если вместо блестящего офицера, каким был муж, — каторжанин в кандалах, и можешь только посмотреть на него. Особенно когда у тебя нет обратного пути. Либо вернёшься с мужем, либо вернёшься вдовой. Либо не вернёшься...

Почти все декабристы в итоге прожили долгую жизнь. Пережили рудники, пережили Читу, много чего пережили. И не только молитвами их жён да горячим супом. Но и ежедневными их хлопотами о смягчении наказания. Женщины, напрягая все силы и связи, добились. Рудники заменили земляные работы, потом литейный завод. Сняли кандалы. Разрешили семейные камеры. Потом не каторга, а ссылка, совсем другое.

И это — заслуга их жён.

Мало кто из современных правозащитников может таких результатов добиться. Они нашли в себе силы заботиться не только о мужьях. Они учили и воспитывали местных детей. Своих учили, так отчего соседским не помочь?

В ссылке родилось много детишек. Одна только Прасковья Анненкова рожала восемнадцать раз! Правда, выжило только семеро из них. А у Трубецких вовсе чудо случилось... В столице детей у пары не было. А в Сибири, среди всей этой жути и тоски, — семеро!

Медициной занимались. Благодаря им глухой край уже не был диким. Никакой миссионер не нёс столько конкретного и ценного.

Вдумайтесь... всего одиннадцать женщин! И перевернули уклад тех мест. Эти женщины даже церквей построили чуть ли не больше, чем сама церковь. Их помнят в Сибири. Они были тем светом, что рассек зимнюю ночь, тем мостом, что протянулся из Европы за Байкал. Их память чтят, ведь то, что эти маленькие женщины сотворили, — это даже не подвиг, не подвижничество, а настоящая сила и мощь, дремавшая под тонкой кожей каторжанских фей.

В Иркутске Марии Волконской поставили памятник: молодая женщина со свечами, укреплёнными в подсвечник, приглашает в дом.

У них не было тут дома. Но они построили его, укрывая любовь и семью. Они сами, как свечи, тихо горели во мраке горя и безысходности, но не сгорели, а только сильнее стали, закалили и себя и всех, кто был рядом.

В этом и есть их главный подвиг.

бугаями, и глотки - прошу заметить - луженые. Короче, картина сливочным маслом: солнце, притихшие птицы в ветвях придорожных тополей, и два рычащих неандертальца, готовых головы друг другу отгрызть.

И тут сквозь вопли и маты отчетливо послышался безмятежный ангельский голосок:

- Котик, а почему ты шумишь?

Один из бугаев втянул голову в плечи, мгновенно съежился в размерах, и рысцой подбежал к маленькой, кругленькой от беременности барышне. Вы помните басню про слона и моську? Что-то типа того: такой виновато юлящий слон и милая толстенькая моська в голубых рюшках. Слон начал что-то объяснять, тыча пальцем в сторону машин, и у барышни медленно стекленел взгляд. Это был даже не взгляд снайпера, а взгляд лаборанта на триста семнадцатую белую мышку за пять минут перед взвешиванием мышиной селезенки. Не мигающий. Холодный. Мертвый.

Барышня с улыбочкой Ганнибала Лектора двинулась ко второму водиле, не сводя с него глаз, так, что тот только попятился (у меня самого гнилым холодком по спине потянуло), и на расстоянии метра в два тихо и четко распорядилась:

- А ну в [ман]ду отсюда.

Водила на полусогнутых бросился в машину и немедленно смылся.

Есть еще женщины в русских селеньях, есть.

пригождаться. Положила я его сверху в тележку с продуктами и покатила к машине. Смотрю, а на парковке мужик так плотно к моей свою машину поставил, что мне двери широко не открыть и сумки туда не пропихнуть, а с другой стороны от машины -бордюр, и открывать двери неудобно. И сам мужик стоит рядом и сумки свои в багажник грузит.

И тут я такая подъезжаю. На тележке. С топором. Посмотрела я на него и на его машину. И он на нас посмотрел. С топором. И вдруг заулыбался мне, как родной, и говорит:

“Давайте, я помогу вам сумки в багажник ваш погрузить, а то я близко машину поставил, а с другой стороны–бордюр и неудобно…”

“Давайте, – согласились мы с топором, – спасибо вам большое”. Бывают же такие чудесные люди!

Ну, погрузил он мои сумки и уехал. Я топор положила на пол переднего пассажирского сидения, села и порулила спокойно домой. Ну, как “спокойно”. Пятница, народу полно, еще все за город стремятся, торопятся. И один на светофоре как меня обгонит, как подрежет, да как затормозит резко, прямо передо мной, на красный. Так я чуть ему в зад и не въехала. Сантиметр остался.

Он такой выходит и начинает орать: “Как водишь, да вообще, да права купила, да надо поговорить”. “А чего не поговорить”, – говорю. И топор так, не спеша, поднимаю с пола. Он от резкого торможения съехал и ручкой мне в педали почти уперся. Мешает. Я выхожу и его вынимаю. И в руках держу. “Чего же не поговорить, – говорю, – мы всегда готовы, – говорю, – к конструктивному диалогу”. С топором. Тот, который с едва целым задом, вдруг сразу как-то подобрел.

Настроение у него, видимо, улучшилось, и он радостно так говорит: “Да я и сам виноват. Торопился. Резко перестроился, резко тормознул. Пятница! Нервы! Извините! ” Быстренько сел в машину свою и газанул под зеленый.

Ну и мы с топором сели и, не спеша, домой поехали. Подъехала к дому, смотрю – мое место стояночное у подъезда заняли. Опять. Стоит кто-то, не из нашего дома. Своих-то я всех знаю. А они – меня… Ну, ладно. Я рядом на аварийке встала, думаю, сейчас сумки тяжелые занесу в квартиру, а потом поезжу по дворам – место себе поищу.

Сумки занесла, топор остался. Дай, думаю, его тоже домой заберу, в машине что ему лежать. Ручка яркая, приметная, вдруг кто позарится. А мы с ним родные уже почти. Взяла его и машину закрываю. И тут, смотрю – водитель, что мое место занял, выходит. “Ой, – говорит, – а я место ваше занял? Да я уже уезжаю, вставайте, пожалуйста! ” И улыбается так по-доброму. “Хороших выходных”, – говорит. И поехал.

Я на свое место встала, и мы с топором домой пошли. И ветер теплый в листьях шелестел. И два выходных впереди было. И солнце светило. Нам. С топором.