Истории о армии #часть

привожу дословный текст его рапорта замполиту бригады, который был зачитан на общей планерке.

Заместителю командира по воспитательной работе в/ч 21005

подполковнику Ерохину

РАПОРТ

Настоящим докладываю, что мной лейтенантом Липским была проведена служебная проверка по факту покуса младшего сержанта Козлова неизвестной собакой.

В ходе проверки выяснено следующее, что мл. сержант Козлов и рядовой Язев возврашались из увольнения по маршруту: автобусная остановка - поселок Усть-Искитим - КПП части. В пути следования мл. сержанту Козлову потребовалось справить малую нужду, о чем был незамедлительно предупрежден рядовой Язев. Местом действия была избрана ветхая хозпостройка рядом с дорогой. Проявив халатность и невнимательность,не осмотрев места действия, мл.сержант Козлов изготовился к справлению нужды. В это время собака, дислоцировавшаяся в зарослях лопухов неподалеку, посчитала недопустимым посягательство на свою территорию и совершила наскок сзади с прокусыванием левой ягодицы. Атака собаки (порода приблизительно овчарка) была отбита при помощи рядового Язева и кованного сапога.

В связи с вышеизложенным предлагаю провести следующие мероприятия:

1. Ограничить передвижение личного состава по поселку Усть-Искитим.

2. Провести занятия по отражению нападений разнообразных зверей и птиц.

ЗКВР роты РРХБЗ в/ч 21005

гв. л-т Липский.

обратно.

Конечно должен быть и человек, который выдавал и принимал назад эти строго секретные бумаги. Человек, надо полагать, на особом доверии у начальства.

Да. Это был один еврейчик из Москвы, по фамилии Пейсиков. (Привет, может читаешь сейчас. )

Надо полагать имел влиятельных родителей.

Захлопнув окошко, он целый день был предоставлен самому себе. В основном читал книжки, но и без того был весьма умён. Не был ни разу ни в наряде, ни в карауле, о строевой и военной подготовке даже не упоминаем.

Уж не помню как мы с ним сдружились, на общей волне битломании.

Я стучал в окошко условленным кодом, когда у меня было свободное время, он отворял бронированную дверь, я потихоньку входил и мы там играли на гитарах, благо изоляция была превосходной. А так очень много просто болтали, знаниями он обладал недюжинными.

Вот так, в пору холодной войны, в секретной комнате, куда даже командиру полка вход был запрещён, в части войск на важнейшем направлении защиты столицы, сидели немец и еврей и пели аглицкие песни.

дарование и начштаба, который тут же перехватил его в свои рачительные руки. Художников-оформителей штаты кадрированного полка не предусматривали, так он определил меня в вечные посыльные в составе наряда по штабу. Там, между делом, и научился я работать во всех потребных художественных техниках и материалах. Легко расчерчивал на ватмане всякие таблицы и схемы, надписывал тушью шапки и расставлял значки и стрелки на картах, в цвете и во всех деталях вырисовывал на планшетах самолеты и другую технику армий стран вероятного противника… Вершиной творчества стало монументально полотно, изображающее бравого советского воина в каске с автоматом поперек груди на фоне знамен и оружия – его установили на плацу. Жизнь настала богемная. Разбаловался я. Казарменная рутина – подьемы и отбои, разводы и построения, осмотры и поверки теперь были не для меня. В столовую иду не строем, а сам по себе и, если захочется, то и не по распорядку. Вдобавок, когда в казарме думают, что я в штабе, а там считается, что в казарму ушел, грех не воспользоваться таким раскладом, чтобы несколько часов не урвать для личной жизни. Оборзел до того, что от строевого шага отвыкать стал, а в парк пушку чистить и дорогу забыл. А все это оттого, что полковые штабные офицеры с заказами в очередь стоят, пропуская вперед только начштаба.

И вот возвращаюсь однажды ночью в прекрасном расположении духа через дыру в заборе из очередного самохода. Иду мимо казармы, а там в окнах свет. Что такое?! Придется зайти.

Дневальный четко доложил обстановку:

- Пьяный шофер командира полка из парка командирскую «волгу» угнал и теперь катается вокруг части, хочет обратно прорваться, а комендантский взвод его ловит. Тебя комполка тоже искал. Иди, сдавайся.

«Ну все, крепко попух, - думаю. – Командир полка – это точно 10 суток губы. »

Но деваться некуда, в штабе стучу в дверь кабинета:

- Товарищ… по вашему приказанию… прибыл.

- Где был? – вопрошает грозно подполковник.

- Э-э… в казарме. Надо же помыться, побриться, подворотничок подшить, а то все дни в штабе, - боже, что я несу, какой подворотничок в третьем часу ночи?

Этой дешевой отмазке жить оставалось всего мгновение. Ее убил бы любой естественный в этой ситуации следующий уточняющий вопрос. Спас звонок телефона.

- Что? Поймали? Так, машину в парк, а этого мерзавца на гауптвахту. Записку об арестовании сейчас с посыльным пошлю.

Протягивает мне заполненный бланк:

- Передашь дежурному по части.

Несу эту бумажку, размышляю: «Вот ведь какая подлая штука эта губа. Если мимо кого-то и пронесет, все равно на кого-нибудь другого свалится. »

В один из кабинетов, для разбирательства привели двенадцатилетнюю девочку. Ее поймали на улице, есть подозрение, что еврейка.

На свою беду, она и вправду была еврейкой. Родители уже месяц, как поджидали свою доченьку на небе, и вот пришла пора Адочки. Месяц она бродила по городу, жила, где придется. Приютить опасную девочку никто не решился.

В комнате работали два офицера за двумя письменными столами. Один оторвался от бумаг, перекинулся парой слов с конвоиром, глянув на Аду, сказал:

- "Я! Дас юдише швайн! " и опять углубился в бумаги. Советская пионерка, хоть и не понимала по-немецки, но что такое "юдиш" и что ее ждет, знала.

Она вдруг в отчаянии бросилась к дверям и опрометью выскочила в коридор.

Присутствующие не кинулись догонять беглянку, а дружно заржали, ведь в здании не было ни одного окна без решетки, а внизу на выходе - круглосуточная охрана, и только немецкая. Бежать-то некуда, разве что заскочить в другой кабинет... А толку? Но страх смерти не имеет логики.

Ада из коридора кинулась на второй этаж и забежала в первую попавшуюся открытую дверь.

Немцы обрадовались новому развлечению и, не спеша, планомерно, как инопланетяне в поисках человека, обходили комнату за комнатой:

- " Тефощка. Ау! "

"Кте ты ест? "

"Ком, дас кляйн юдише швайн... "

"Ау! Ми тепя искать! "

Инопланетяне обошли все помещения на обоих этажах, потом еще раз, еще...

Им уже было не смешно. Еврейки нигде не было. Через пару часов поиска они поняли, что девчонке удалось просунуть голову между прутьями в туалете, и она сбежала. И какие же маленькие головы бывают у этих подлых еврейских детей...

Тут же вызвали "майстра" из местных, и он присобачил дополнительную перемычку к туалетной решетке.

В комендатуре наступила ночь. Офицеры разошлись по домам, темный особняк опустел, только охрана у входа еле слышно переговаривалась.

С самого утра Ада лежала внутри старинного камина, но до сих пор боялась дышать. Камин зиял чернотой в самой большой комнате купеческого дома.

При советской власти барство было не в почете, экономили дрова, топили буржуйками, и каминную трубу заложили кирпичом, но так удачно, что внутри на высоте полутора метров получилась кирпичная полка. Сантиметров сорок в ширину, тут пока можно было переждать. Пока...

В эту ночь девочка так и не покинула своего убежища.

Наступило утро, в комендатуре затрещала работа, и о вчерашней сбежавшей еврейской девочке все, конечно, забыли.

Только во вторую ночь Ада решилась покинуть свою норку. Она неслышно, как привидение, пробралась в туалет, без которого уже почти падала в обморок.

Жадно напилась воды и вернулась в «свою» комнату, По запаху нашла в чьем-то столе спрятанное печенье и залегла до следующей ночи.

Так, из ночи в ночь, Ада все расширяла свой жизненный круг. Доходила даже до первого этажа, влезала в буфет, а там всегда можно было поживиться кусочком хлебушка, не обделяя господ офицеров. Она понимала, что если пропадет хоть кусочек сала, то будут подозрения, и могут здание обыскать с собакой. А это - смерть. Но пока сама Ада превращалась в дикую собачку, или, скорее, в затравленного мышонка с огромным не мышиным телом, которое нужно кормить. Все чувства ее обострились. Девочка слышала даже, сколько существ находится на втором этаже и сколько - на первом. Лежа в камине, она чувствовала вибрацию стен от входящих в здание инопланетян. Днем не спала, боялась, что во сне пошевелится. Девчонка знала всех солдат и офицеров комендатуры, хоть никогда их и не видела. Различала по голосам, походке и запаху. Вскоре приноровилась мыться и стирать белье в туалете.

Самым страшным еженочным испытанием был слив воды унитазного бачка. Со временем Аду уже невозможно было застать врасплох. Она по своим внутренним часам знала, когда под утро придут истопники, работники кухни, а уж охранники, по ночам обходящие этажи, для нее казались просто махорочными топающими слонами.

Человек ко всему привыкает.

Ада стала привидением, о котором даже не ходило слухов...

Девочка сначала интуитивно, а потом - и по словам, начала понимать немецкую речь.

Жизнь шла. Ведь, несмотря на ежесекундный смертельный риск быть обнаруженной, это была все же жизнь. Чтоб не сойти с ума, она мысленно разговаривала с родителями и со "знакомыми" немецкими офицерами.

Однажды ночью, когда девчушка привычно прокралась в туалет, ее, как громом поразило. На умывальнике лежали: ломтик хлеба и малюсенький кусочек мыла. Это был не офицерский туалет, и мыло каждый приносил свое, могли, конечно, забыть, но хлеб откуда! ! ?

О НЕЙ КТО-ТО ЗНАЛ!

Ада не притронулась к этому богатству. Вдруг - западня... На следующую ночь все повторилось. Эх, будь что будет, взяла. В конце концов, немцы - люди педантичные. Если б что и заподозрили, то не мыльцем бы выманивали, а овчарками.

Через неделю девочка поняла, что доброй феей была уборщица тетя Зина.

То ли по маленьким мокрым следам, то ли еще как, но тетя Зина догадалась о «привидении». Жизнь у Ады началась царская: целый кусочек хлеба в день, иногда - даже с кубиком сахара.

В одно прекрасное утро в комендатуре перестала звучать немецкая речь.

Все шло совсем непривычно. Дом наполнился новыми запахами и звуками.

Незнакомые люди говорили только по-русски. Ада целых три дня еще сидела в камине, прислушиваясь, пока не решилась выйти к нашим.

Был 1943 год...

Четырнадцатилетнюю еврейскую девочку Аду вначале отправили в полтавский детский дом, а в 44-ом - во Львовский интернат. В этом городе она и прожила всю свою жизнь.

Детей у Ады не было - расплата за подорванное в камине женское здоровье.

Я знаю тетю Аду, сколько себя помню. Мы жили дверь в дверь. Меня часто с ней оставляли родители, когда шли в кино. От нее я и услышал всю эту жуть.

Году в семидесятом, тетя Ада съездила на Полтавщину, где и разыскала уборщицу тетю Зину, которая к тому времени уже давно отмотала свою «десятку».

Узнала по голосу...

«Есть! » – видимо, был ему какой-то резон в этом деле. А мало того, что у него голова была светлая, так еще и седая, что в наших доблестных войсках только усугубилось: слишком поздно он включил «режим дурака».

Еще на сборном пункте офицер, приехавший забирать партию новобранцев, почитал личное дело Петрова и пригрозил, что поставит его писарем в штаб. Петров улыбнулся застенчиво, но промолчал: всякому офицеру верить на сборном пункте – мигом окажешься хрен знает где.

Познакомился я с ним уже на КМБ. Скромный, молчаливый, ни в одном месте не спортивный, но эрудированный – аж общаться приятно. В один батальон в итоге и попали. Через полгода он, как уже говорилось, поседел еще больше, так что даже короткая стрижка этого не скрывала. А офицеры и прапорщики батальона, поняв, что новый писарь (он же хакер, он же ремонтник он же… – список можно продолжать) быстро разбирается во многих вещах, а более всего – в куче бумаг, постарались спихнуть ему как можно больше обязанностей. Начальник штаба вместе с комбатом, правда, быстро всех отвадили, лишив самых хитрожопых премии. А через полгода доблестного труда даже младшего сержанта дали.

В батальоне Петрова не трогали: во-первых, считали безобидным: он умудрялся все конфликты, даже прошедшие точку невозврата, решать мирным путем, а во-вторых, прекрасно понимали, что с «крышующими» его майорами да капитанами ссориться не резон. Да и он не лез в дела батальона: вставал раньше всех, ложился позже всех, когда документы доделывал к утру. Мы даже не всегда знали, ночевал ли он в казарме, или провел ночь, заполняя книги да журналы.

И вот в один из дней приключилась у нашего уже младшего сержанта Петрова неприятность: слетела винда, а работы – непочатый край. Начальник штаба быстро раздобыл ему телефон с интернетом, и Петров начал отчаянно гуглить.

В тот момент дневальным по штабу стоял паренек, не так давно пришедший с КМБ. Лиц командиров он не знал, но в званиях разбирался. То есть полковника от прапорщика отличить мог вполне. Проблема была в одном: близоруким оказался, и на какой-то ляд снял (или не надел) очки. В ту минуту, как на грех, появился командир бригады. Появлялся он всегда одинаково: сперва его живот, а через секунду он сам, сверкая полковничьими звездами. Дневальный прищурился, разглядел три искорки на полевых фальшпогонах, но размер не определил (счел старлеем) и просто молча отдал честь. Комбриг это любил: он всегда старался заходить в батальоны как вежливый лось, тихо и по возможности незаметно. И вот так тихо он вошел в кабинет начальника штаба, где несчастный Петров, матерясь про себя, искал способы воскресить шайтан-машину в кратчайшие сроки. Отметим, что сидел он спиной к двери, и вошедшего просто не заметил.

Комбриг посмотрел на эту картину, подошел поближе, пару секунд разглядывал подробности вопиющего нарушения всего, чего можно, после чего отвесил такого хозяйского леща Петрову. Тот от неожиданности аж взлетел. Глаза углядели созвездия на плечах, и в ближайших кабинетах зазвенели стекла от могучего: «Здражлатащполковник! »

На вопль из своего закутка вылетел начальник штаба и вытянулся по стойке смирно.

– Почему солдат с телефоном? – строго спросил комбриг.

– Пытаемся комп починить, система слетела, тут же отрапортовал начальник штаба.

– Почему солдат не стриженный? – продолжал допытываться полкан. Следует отдать должное, Петров на тот момент действительно сильно оброс: ему банально некогда было постричься, да и острой необходимости не было, он попросту игнорировал все построения.

– Пострижем.

– Почему солдат седой? . .

Ответа найти никто не сумел. Комбриг прошелся по кабинетам, выдал замечания по поводу чайников и чешущих языками гражданских тёть, вставил пистон комбату и начальнику штаба и уплыл куда-то в направлении соседних зданий. К дневальному подошел злой Петров. Неизвестно, чем закончился их разговор, но дневальный с того дня всегда был при очках и время от времени бегал на улицу посмотреть, нет ли больших звезд в непосредственной близости от штаба.

Через пару часов после ухода полковника, Петрову пришлось нести документы в штаб бригады. Там он переceкся с батальонным замполитом, который отчаянно пытался придать своей морде серьезное выражение. Получалось не очень. А когда он увидел Петрова, его вообще затрясло от беззвучного хохота.

– Товарищ майор, что случилось? – поинтересовался тот.

Проржавшись, замполит процитировал речь комбрига, выданную им во время совещания: «Захожу я, значит в штаб батальона. То что команду никто не подал, это как бы хрен с ним, но дальше… Захожу в кабинет начальника штаба. Смотрю – майор что ли за компом сидит? . . Присмотрелся – нет, солдат. Короче, бардак там у вас: чайники стоят, бабы ржут, дневальный слепой, а посередине сидит солдат, смотрит на все это [м]лядство и медленно седеет! »

Прозвище «Седой Солдат» закрепилось за Петровым до самого дембеля…

в социалестической республике Нью-Джзёри. А Джзёрзи это штат с совершенно сумашедшим оружейным законодательством. У них там рогатки запрещены (отдельная история почему).

Так вот было это ещё в те времена когда генералы баловались идей стрлять из пушек ядерными снарядами. В дивизии где служил Энди два танка были преднозначены для таких целей. Энди как сержант с высшим образованием был в тот момент на офицерской должности.

В один прекрасный день начальство обрадовало, Эди сказав что он только что вызвался добровольцем отвезти в верхний штаб ведомость наличия ядерных снарядов. В общем приковали ему к руке чеоданчик Посадили в Джип и в сопровождении охранника и водилы отправили выполнять задание. Через некоторое время возникла необходимость залить бензин в машину, и отлить жидкость у экипажа.

В общем заехали они на бензо-колонку. Водила остался в Джипе ждать пока заправят ( этом дуратском штате самому запровлятся нельзя это должен делать заправщик), а Энди с охранником двинул в сортир. По выходу из сортира Энди услышал у себя за спиной вопрос: Сэр у вас есть разрешение на оружие? он повернулся и увидел двух ментов с револьверами (75-77год) в руках. Причём стволы были направлены на него. В общем картина маслом.

С однй тороны менты с револьверами. С другой стороны Эдни с ядерным чемоданом, и 1911м, а также охраник с автоматом. Ну а посередине покупатели. Потом чтобы не начинать бои местного значения между полицией штата и армией США, путём переговоров было договорено что каждый на своей машине проедет в полицейский учаток и там разберуся. В участке Эди обяснили, что его армейская форма всем по х[рене] и что кроме полицейских никто в штате без специльного рарешения оружия носить не могжет. В общем

Эди и его сопровождающим было сказано что они арестоваы, предложено сдать оружие и чемоданчик. В общем опять, менты за револьверы, Энди за

1911, а охранник и водила за автоматы. В конце концов Эди заявил что ему ндо позванить комдованию чтобы доложится, что он убывает под арест.

Ментам эта идея понравилсь больше чем пересрелка, и ему дали телефон.

Дежурный по штабу которому Энди обрисовал ситуацию, сначала спросил сколько он выпил? Потом поинтересовался что он курил, колол живал или нюхал за последние пару часов. Убедившсь что эта не шутка и не бред вызвал к телефону начальника участка, и вежливо попросил его подождать 5 минут. Через 2е минуты в участок позванил глвный мент штата, и в панике про-орал капитану участка. Что вся американская армия только что, обявила войну полиции штата. И что, целая броне-копытная дивизия поднимается по тревоге чтобы высвободить из плена сержанта двух рядовых и чемоданчик. После этого менты конечно отпустии, Энди и его команду, а в качестве извенения выдали им на прощание тикет за парковку в неполженом месте, так как джип запоркавали на стоянке для полицейских.

Вот это действительно дурдом.

постреляли. Настоящими патронами.

Перед выходом у меня мысль одна: лишь бы не сделать глупость и не убить кого-нибудь. Инструкторы говорили стрелять лишь по одному патрону. Часть патронов были трассирующие и летели красиво, "по-лазерному".

Какое-то подобие мишеней вроде было в трестах метрах, но я ничего особо не разобрал. Волнуюсь, подошел, снял предохранитель и начал потихоньку жать и стрелять по одному.

И в итоге залипнув на середине и "тормознув" от кортизола я зажал курок. И прям помню это улетное ощущение. Когда ты легким движением просто нажимаешь на этот гладкий курок, как на сенсор, и из этой машины выходит очередь пуль из семи-десяти. Такая мягкая, плавная, но убойная мощь.

Кстати, орать и отчитывать меня не стали. Просто гаркнули тихонько и все. Все же из вуза приехали, не срочники, вот и устроили нам санаторий.

Ребята посмеивались и не понимали, что именно из-за своего "тупняка" я словил самое обалденное ощущение. Ощущение пальбы из автоматического оружия.

Какая привилегия. Оказывается, даже гражданские американцы, гордящиеся разрешением на оружие, такого оружия позволить себе не могут. А ощущение нажатия на курок и того с какой легкостью вылетает стая пуль останется со мной на всю жизнь.

это изрядно достало и он доложил об этом начальству (Н). Прапорщику говорят, Сидорова ко мне, а Иванов если хочет, пусть режет. Вызывают на следующий день Сидорова и спрашивают: "Ты где по ночам ошиваешься? Тебе почему не спиться?"

(С): Понимаете, я Фреди боюсь.

(Н): Кто это? Он сержант или из роты? Ты скажи, мы с ним поговорим.

(С): Нет, это Фреди из фильма. После отбоя, как свет выключают, он своими щупальцами под одеяло залазит и щекочет меня. Поэтому мне в сортире, на унитазе спать приходится. (Только в уборной и оружейной постоянно горит свет).

(Н) – Ну хорошо, ты иди, Фреди больше не бойся, не тронет он тебя.

Где-то через полгода вызывали зачем-то Иванова, а заодно и спросили:

(Н): Ты себе вены вскрыть хотел, что же до сих пор живой ходишь?

(И): Не получается у меня, не могу.

(Н): ?

(И): Утром подъем, физ. подготовка, а после нее так есть хочется и обед скоро. А потом занятия и так до вечера. А после отбоя в туалет заходишь, а там Сидоров на унитазе сидит, Фреди боится… А я при нем стесняюсь.