Истории о армии

представителя КОМИ АССР, человека маленького и щупленького. Комяк попался совершенно безобидный, по-русски говорил только: «Коми, коми, я комяк» и был ростом чуть больше самого пулемета. Ну, как он с этим пулеметом бегал на занятиях стуча себя стволом по каске – отдельная история. Но вот пришло время первых стрельб.

Вывезли всех на стрельбище. К «молодым» приставили «пожилых». Комяк заметно нервничал, «приставленный» - 2-х метровый парень из рязанской губернии, снисходительно улыбался. Раздалась команда «Огонь»!

- Огонь!!! - пронзительно завизжал комяк и нажал на крючок. То, что произошло потом никто предвидеть не мог. Комяка отдачей начало подбрасывать в воздух разворачивая стволом в сторону товарищей. Совершенно ошалев от грохота и тряски комяк засучил лапками пытаясь остановиться, но курок не отпускал и продолжал вращение. Все это время отвечающий за комяка подпрыгивал над ним как жаба расставив руки и ноги не зная ловить комяка или забирать пулемет. В рядах офицеров и солдат началась паника, все пытались смыться с приближающийся линии огня. Наконец рязанский хлопец принял решение и подпрыгнув над землей плашмя рухнул на комяка. Раздался звук, который бывает, когда на землю бросают бетонную плиту, пыль пошла во все сторны, наступила тишина.

Расплющенного комяка собрали и успокоили как могли. А вскоре и перевели нафиг в штаб. Там он нежно дышал на штабную печать, делал оттиски при этом каждый раз удивлялся и радовался как ребенок. И всем было хорошо.

бегом бежали с табуретками и строили прямоугольник. Приходилось вместо курилки и подшивания сидеть час, с ровной спинкой и слушать про закрома колосовых… итд.

Дима вынашивал план, рисовал схемы, я откручивал ему радиодетали, какие попадались под руку (все же войска у нас ПВО), и наконец он собрал грандиозный мега-аппарат, который уместился в спичечный коробок. Все очень просто, всего два регулятора: один для настройки частоты, другой силы сигнала. Это был генератор тв-помех.

В нашей роте два сержанта. Один «умный», а другой «сильный». Смотрим программу «Время», вдруг помехи, больше, больше. Подходит «сильный», лупит кулаком по телику, результат нулевой, но только он поворачивается к нему спиной, телик показывает, чуть шолохнулся, опять рябь и вой в динамике. Пришлось ему стоять спиной к телику, любая попытка шевельнуться расстраивала телик. Так под сдавленные смешки он и стоял.

Мы с Димой называли это - Выставить марионетку. Потом брались за «умного».

Телевизор начинал хандрить, у «сильного» уже была задача - стоять задом, но это не помогало. За дело брался «умный». Он начинал делать вокруг телика магические пассы и замирал когда изображение появлялось (обычно с руками поднятыми вверх). Иногда мы с Димой заранее решали какой театр нам покажут марионетки сегодня, и чувствовали себя властителями мира.

Когда сержантам это надоедало, они выключали ящик, но если вдруг заходил дежурный по части он их дрючил за сбой распорядка дня, тем более при нем телик работал как часы и отмазки не канали. Приходилось марионеткам стоять в странных позах, причем как ни старались поставить вместо себя солдата, телевизор не показывал, даже если салабона переодевали в сержантское хб. Наконец они додумались сломать своего мучителя. Когда нам принесли новый, цветной, все сказали: - ух тыыыыы!!! !

Только мы с Димой громко заржали (тем чуть не спалились). В новый телик вселилась душа старого.

Вроде глупости, а вся рота целый день ждала вечернего представления.

Правильно говорит армейская мудрость: Куда солдата не целуй, повсюду [п]опа…

из представителей Средней Азии, но каких-то серьезных проблем с неуставняком не было. Ходили в караул, летали по нарядам. Все, как у всех. Плавно пролетели первые 6 месяцев, как вдруг после очередной вечерней поверки мне и ещё нескольким пацанам моего призыва было приказано выйти из строя. Объявили: завтра с утра с вещами на выход. Что, куда, зачем? Без комментариев. Мы лишь пожали плечами и пошли собираться.

На утро нас посадили в «буханку» и мы поехали. Долго ехали, часа три, не меньше. Приехали в какую-то огромную часть. Нас отвели в казарму, где таких, как мы, было уже человек 200. Передали нас прапору, тот выдал постельные принадлежности и свалил.

В казарме царила казачья вольница: все одного призыва, одни студенты. Куча земляков и знакомых пацанов ещё с карантина. Целыми днями в течении недели мы ничего не делали, прерываясь на завтрак, обед и ужин. Гадали: на кой черт нас тут всех собрали вместе.

В течении недели прибывали ещё солдаты и сержанты. Все нашего призыва и только студенты. Наконец после ужина нас всех построили и приказали собираться, завтра уезжаем. Опять! Куда? Без объяснений.

На следующий день, погрузившись, мы двинулись в путь. Ехали опять же долго. Приехали в какую-то заброшенную воинскую часть. Выгрузились возле трехэтажной казармы. Приказ: обживаемся. Кровати, постельное белье, все дела.

Народу человек 200. Не успели обжиться привезли молодняк. В основном с Молдавии.

Появились офицеры и прапорщики.

Нас всех распределили по подразделениям.

Лейтенанты были тоже все молодые. Только год-два как после училищ.

Хорошие, умные ребята. Адекватные. Разве только что старший лейтенант Салупаев и прапорщик Бугай полностью оправдывали свои фамилии. С остальными можно было ладить.

Наконец нам объявили, что формируется полк ПВО, который будет нести боевое дежурство на новом мобильном комплексе С300.

Для этого большенство из нас поедет в учебку на восток страны для переобучения.

Через месяц нас почти всех погрузили в воинский эшелон и отправили на восток. В общей сложности, включая солдат, офицеров и прапорщиков, человек 300. Ехали неделю. Прибыли в огромную учебную часть.

Разместились в отдельной казарме. Началось обучение. 3 месяца ежедневных занятий. Потом пару недель мы ездили в степь потренироваться вживую на новой технике. В начале июля погрузились в эшелон и назад в родную часть.

Прибыли 14 июля. Побритые и начищенные, как на парад.

Заходим в казарму, а там те, кто не поехал и остался для поддержания порядка в части, ходят, как бродяги: небритые, нечесаные.

Мы им: че за дела пацаны?!

Они нам: нам дембелям все пофиг.

Мы: какие вы дембеля?! Мы же одного с вами призыва.

Они нам: вы что не читали постановление Совета Министров от 11 июля?!

Всех студентов дневного отделения демобилизовать и отправить домой. Постановление было подписано Горбачёвым М. С.

Что творилось в ту ночь в казарме, словами не передать. Мы просто обезумели от радости. А что с нас было взять? Пацаны...

На следующий утро нам официально эту новость объявили на построении. Отцы-командиры пребывали, мягко говоря, в ступоре.

В конце августа я был уже дома, а в сентябре вернулся в институт.

К чему я это все рассказываю?

На данном примере можно попытаться хотя бы примерно представить, сколько было потрачено средств и ресурсов для осуществления формирования нашего нового полка, чтобы потом взять и все это слить. Сколько таких полков и частей по всему СССР прошло через подобное! Поражает масштаб удара по обороноспособности страны. Кому нужен был этот указ, какова была его цель? Неужели просто решили позаботиться о студентах? А как же студенты, которые служили до нас?

Четыре года спустя я оказался в тех краях и заехал навестить свою родную часть. Что я узнал: в итоге полк просуществовал ещё пару-тройку лет. Никакой комплекс С300, конечно же, полк не получил и на боевое дежурство не заступил. Молодые и перспективные офицеры, соответственно, кто спился, кто уволился, кто перевёлся в другие места службы.

Вот такие, вот, дела.

Эпилог.

Осенью 1995 года я стоял у входа в отель Seelbach в городе Louisville, штат Kentucky, USA. У меня там была встреча назначена. Смотрю, из отеля выходит, как живой, сам Михал Сергеич. Один, без охраны. Я подошел, поздоровался. Спрашиваю: вы как тут в наших краях?

Отвечает: моему фонду выделили премию в размере $100 000. 00 (Grawemeyer Award). За это я приехал прочитать тут лекцию.

Тут подоспел, задержавшейся, видимо, внутри отеля охранник. Подъехала машина и М. С. отчалил читать лекцию, наверное, о Перестройке и Гласности.

Теперь все.

а мы-артисты затем давали концерт.

На сцене Иван Михайлович, в основном, повторял то, что было написано о нём в книгах, а мне он часто рассказывал истории, которые тогда напечатать было нельзя, да, наверное, и рассказывать не рекомендовалось.

И если я уже, признаюсь, забыл: с какого именно плацдарма и в котором часу утра началось то или иное наступление (можно посмотреть в книге), то вот все эти истории помню, как будто бы опять слышу голос рассказчика:

«Приносит мне председатель трибунала бумагу: «Подпишите, Иван Михайлович! Завтра в 09: 00 хотим новобранца у Вас тут перед строем расстрелять».

– За что, спрашиваю, расстрелять?

– «Бежал с поля боя. Всем другим трусам в назидание».

А я эти расстрелы, скажу тебе, терпеть не мог. Я же понимаю, что этот молокосос вчера за материну юбку держался, дальше соседней деревни никогда не путешествовал. А тут его вдруг схватили, привезли на фронт, не обучив как следует, и сразу под огонь.

Я ведь тоже (даже в книжке своей об этом пишу) с поля боя по молодости бегал. И не раз, пока дядя (я под его началом был) своими руками пристрелить не пообещал – и я был уверен, что пристрелит. Это же стра-а–ашно! Взрывы, огонь, вокруг тебя людей убивают, они кричат: с разорванными животами, с оторванными ногами-руками... Вроде и мысли в голове о бегстве не было, а ноги тебя сами несут, и всё дальше и дальше.

Ох, как же трудно со своим страхом справиться! Огромная воля нужна, самообладание, а они с опытом только приходят. С ними люди не родятся.

И вот этого мальчишку завтра в 09:00 возле моего КП убьют перед строем...

Спрашиваю председателя трибунала: «А вы разобрались во всех деталях его воинского преступления? » Тот мне: «А чего тут разбираться? Бежал – значит, расстрел, о чём тут ещё можно разговаривать? Всё ясно. »

Говорю: «А вот мне не ясно из твоей бумаги: куда он бежал? Направо бежал, налево бежал? А, может быть, он на врага бежал и хотел других за собой увлечь! А ну, сажай свой трибунал в машину и следуй за мной – поедем в эту часть разбираться».

А чтобы в эту часть проехать, нужно было обязательно пересечь лощину, которая немцем простреливалась. Ну мы уже приспособились и знали, что если скорость резко менять, то немецкий артиллерист не сможет правильно снаряд положить: один обычно разрывается позади тебя, другой впереди, а третий он не успевает – ты уже проскочил.

Ну вот выскочили мы из-за бугра и вперёд. Бах-бах, - пронесло и на этот раз. Остановились в перелеске, ждём – а трибунала-то нашего нет, не едут и не едут.

Спрашиваю шофёра: «Ты точно видел, что немец мимо попал? » - «Точно, - говорит – оба разрыва даже не на дороге были! »

Подождали мы их с полчаса и поехали дальше сами. Ну всё я там выяснил, насчёт новобранца: бежал в тыл, кричал «Мама», сеял панику итд. Поехали обратно.

Приезжаем на КП. «Что случилось с трибуналом?», - спрашиваю.

– «Ничего не случилось», - мне говорят. «Они сейчас в столовой чай пьют».

Вызываю командира комендантского взвода, приказываю немедленно доставить трибунал ко мне. Через пять минут приводят ко мне эту троицу. Один ещё печенье дожёвывает. Спрашиваю: «Куда вы делись? Почему не ехали за мной, как я приказал?»

- «Так ведь обстрел начался, товарищ Генерал-Полковник, поэтому мы назад и повернули. »

Говорю им: «Обстрел начался, значит, бой начался. А вы меня бросили в этом бою, струсили. Кто из вас законы военного времени знает? Что полагается за оставление командира в бою и бегство с поля боя?»

Побелели. Молчат. Приказываю командиру комендантского взвода: «Отберите у этих дезертиров оружие! Под усиленную охрану, а завтра в 09:00 расстреляйте всех этих троих перед строем!» Тот: «Есть! Сдать оружие! На выход!»

В 3 часа ночи звонит Хрущёв (член Военного Совета нашего фронта). «Иван Михайлович, ты что вправду собираешься завтра трибунал расстреливать? Не делай этого. Они там уже Сталину собрались докладывать. Я тебе прямо завтра других пришлю взамен этого трибунала».

«Ну уж нет, - я Хрущёву говорю. – Мне теперь никаких других не нужно! Только этих же хочу.» Тот засмеялся, говорит: «Ладно, держи их у себя, раз хочешь».

И вот аж до самого конца войны мне ни одного смертного приговора больше на подпись не приносили.

там был очень суровый. Чуть ли не у каждой двери стоял вооружённый боец, а для перемещения разработок между зданиями была сеть подземных тоннелей, чтобы шпионы не дай бог не подглядели из космоса, чем же здесь занимаются. На испытательные полигоны оборудование возили в обычных на вид грузовиках с надписями “хлеб”, “почта” и т. п. На самом деле изнутри они были бронированы, в кузове ящики с секретным оборудованием охраняли два ВОХРовца с калашами, в кабине ещё один охранник в штатском с автоматом, у водителя – пистолет. Номера на них неприметные для простого люда, а гайцы предупреждены, что машины с такими номерами трогать нельзя.

Как-то в очередной раз едет такой спецавтомобиль на полигон. И на трассе чем-то он одному постовому не понравился, тот выскочил на дорогу, голосует полосатой палкой. Водитель на него ноль внимания. Должностная инструкция не позволяет останавливаться ни при каких обстоятельствах. Мента такое отношение к своей персоне не устроило, он сел в свою машину, врубил мигалку и, требуя в матюгальник остановиться, бросился в погоню. В конце концов ему удалось подрезать и остановить непослушный грузовик. Подошёл к водительской двери, дверь приоткрылась, оттуда под ноги гайцу вылетели несколько пуль, дверь закрылась. Далее из кузова выскакивают два бойца, скручивают опешившего мента, заталкивают в кузов, поездка продолжается. Инструкция предписывает всех виновников подобных инцидентов арестовывать и доставлять для проверки в первый отдел НИИ. Пришлось брать его с собой на полигон. Пару дней, пока шли испытания, он сидел в кузове грузовика и питался хлебом с водой и терпел издёвки со стороны охранников, которые вместо того, чтобы отдыхать в пивнушке, обязаны были его караулить. Испытания техники закончились, поехали обратно. А для этого мента испытания только начинались - в отделе безопасности уже ждали на допрос. “Кто такой? Почему так поступил? Может ты работаешь на заграничную разведку? Бери бумагу, ручку, пиши объяснительную. А мы пока на тебя запрос в КГБ отправим. Если всё чисто – к вечеру выйдешь. ” ГАИшник действительно оказался не шпионом, а простым идиотом, по дури тормознувшим машину с секретным грузом. Вот только его не отпустили, сославшись на то, что по их регламенту объяснительная записка должна быть написана на русском языке без грамматических и орфографических ошибок, а у него тут тарабарщина. Листок порвали, дали новый, заставили переписывать. Так он и просидел весь следующий день в камере первого отдела, переписал их с десяток. То где-нибудь запятой не хватает, то букву пропустит, то предложение неправильно построено. А начальник 1 отдела читает, рвёт лист, выдаёт новый. На следующий день приезжал кто-то из высших чинов ГАИ, ручались за своего дурачка, просили отпустить. 1 отдел – ни в какую, “мы работаем по инструкции, пусть правильно напишет, тогда с радостью отпустим. ” На самом деле они просто глумились, ведь известно, что во все времена МВД’шники и ГБ’шники сильно недолюбливали друг друга. Бедолаге даже принесли школьный учебник русского языка. Дня через три ему всё-таки удалось обрести свободу.

P. S. Какие меры к нему применили в его родном ведомстве, история умалчивает.

удаляясь не более чем на 200 метров – дальше связи с базой не было.

Жену его я не знаю, а сынуля у него, лет 15-16, малого того, что «мажор», но ещё и наркоман. И курил, и кололся.

Я там был в гостях у друга (Пусть будет Саша). Осенний вечер, стемнело, забегает в дом его племянник, приехавший с Рязани на электричке, весь в слезах, на лице кровь, и говорит, что его по дороге избили и ограбили какие-то пацаны, было их штук 5, отобрали деньги и убежали.

Сашка местный. Работал в комсомоле, администрации, колхозе. В юности серьезно занимался единоборствами Мужик крепкий. Быстро одеваемся, берём племянника, садимся в «козла» и едем на «точку», где собирается вся поселковая шушера. Там толпа молодёжи человек двадцать. Племянник обидчиков узнал, показал их Сашке. Тот вышел из машины один, отоварил по рожам шестерых-семерых, причём вырубал с одного удара. Остальные разбежались. Собрал деньги с полутрупов, сел в машину, и мы поехали домой.

Утром за ним пришёл наряд милиции. Пригласили в РОВД. Я с ним поехал. В отделении, кроме дежурного, пары милиционеров, находились начальник РОВД с замом, глава администрации, другие официальные лица (Сашка не последний человек в районе). Там же были прокурор и его отпрыск с фиолетовой рожей – попал вчера под раздачу.

Объяснили вчерашнюю ситуацию. Прокурор обвинял Сашку в том, что он бил подростков кастетом. Сыну-то он верит. А то, что сын прокурора по вечерам прохожих грабит – неправда ваша.

Сашку знают все присутствующие. И все знают, что он принципиально не берёт в руки оружие. Но прокурор упёрся – был кастет и всё – иначе откуда у сыночка синяк в поллица и сотрясение мозгов?

Сашка говорит прокурору:

- А давай, я тебе в бубен голой рукой засажу при всех. Вырублю – поверишь?

Тому западло трусить перед районным руководством – согласился. Сынка на улицу отправили.

Сашка ему в лобешник и засадил открытой ладонью.

Валялся без сознания ровно 22 минуты (засекали).

На следующее утро прокурорского семейства в посёлке не было.