Курьёзы

его сторону. Мадьяр достаёт из кармана три игральных кости и повествует, что по старинному венгерскому обычаю, все посетители должны бросать кости. Если у кого-либо выпадут все три одинаковых камня, тот от заведения, получит ценный приз.

Интересно. Стали по очереди бросать. Доходит очередь до моей дамы.

"Расколотила" она кубики в стакане и... на стол. На глазах изумлённой публики выпали три тройки. Наш мадьяр выкатил глазища и окаменел. После неприлично приличной паузы, заулыбался и отправился куда-то за кулисы.

Пока он отсутствовал, выпили за успех и стали гадать - что будет в качестве приза. Наконец появился наш массовик-затейник. Вид что-то слишком жалкий. С виноватой улыбкой протянул... свой фирменный блокнотик, для записей дополнительных заказов. Сказал, что это и есть приз, на память от заведения. Половина страниц давно вырвана. Бедный хлопчик, в общем хохоте, чуть не плакал. Но мне больше стало жалко свою спутницу.

Встал и вышел, вроде до ветру. Когда официант проходил мимо, отозвал его.

Вам тут никому не стыдно - спрашиваю. Парень отвечает, что администратор проверил наш заказ, счёл его слабоватыми и запретил что-либо дарить. Я дал ему приготовленные триста рублей и велел принести, якобы от фирмы, бутылку.

Через пяток минут появился улыбающийся официант, объявил, что блокнот - это была просто шутка и, с торжественным видом, поставил на стол ведёрко с шампанским. Все дружно зааплодировали. Мне, втихаря, было приятней всех. Но стало ещё приятней, когда уже на выходе, провожая, парень потихоньку протянул мне деньги и сказал, что их велел мне вернуть администратор.

что там считали дюжинами. Меры были привязаны к конкретным практикам — «акр» означал площадь, которую один человек может вспахать за день и потому в горах он был меньше, чем в долине.

В 1791 году французское Учредительное собрание поручило Академии наук создать универсальную систему мер. Принцип выбрали красивый: метр должен составлять одну десятимиллионную часть четверти земного меридиана. Тогда два астронома — Жан-Батист Деламбр и Пьер Мешен отправились в семилетнюю экспедицию, чтобы триангуляцией измерить дугу меридиана от Дюнкерка до Барселоны. Это было время террора, войны с Испанией и оккупации. Их арестовывали как шпионов, ставили под подозрение в революционных трибуналах, обвиняли в роялизме (поскольку они работали с дореволюционными астрономическими таблицами). Деламбр завершил северную часть, Мешен застрял на юге — и в Каталонии обнаружил в собственных измерениях ошибку, которую он скрыл от коллег. В результате платиновый эталон метра получился немного длиннее десятимиллионной части меридиана. Метр распространялся по миру медленно: Франция — 1799, Нидерланды — 1820, Германия — 1872, Россия — 1899, США так до сих пор полностью не перешли на метрическую систему. Это приводило ко множеству ошибок и аварий.

До 1841 года каждый английский механический завод нарезал болты со своим шагом и углом профиля. Это означало, что если у вас сломался болт на станке Манчестера, заменить его в Шеффилде было невозможно. Инженер Джозеф Уитворт обошел главные британские заводы, измерил болты, усреднил параметры и в 1841 году предложил единый стандарт. Это первый в истории успешный промышленный стандарт международного уровня — британская резьба распространилась по всей империи и за ее пределы, а потом конкурировала с американской резьбой и метрической ISO. Именно отсюда начинается взаимозаменяемость деталей, без которой немыслимо массовое производство.

В Британии 1830-х годов шла настоящая война за стандартную ширину железных дорог. Существовали две разные системы (Стефенсона и Брюнеля) и в местах их пересечения пассажиры были вынуждены пересаживаться, а грузы — перегружаться, что вызывало хаос. Парламентская комиссия приняла закон, обязавший все новые линии строить в стефенсоновской колее. Аналогичная история произошла в США в 1886 году, когда всего за два дня около 13 000 миль южных железных дорог одновременно перешили с пятифутовой колеи на стефенсоновскую, чтобы интегрироваться с северной сетью. Это была крупнейшая инженерная операция XIX века, и о ней почти никто не помнит.

В 1778 году французский оружейник Оноре Бланк в присутствии американского посла Томаса Джефферсона продемонстрировал, как из ящика случайно перемешанных частей мушкетов можно собрать рабочее оружие, не подбирая детали. Это произвело на Джефферсона огромное впечатление и он привез эту идею в США и хотя сама система во Франции после Революции заглохла, в Америке ее подхватили государственные арсеналы, на которых была налажена машинная нарезка стандартных частей. Сначала стандартизация распространилась на оружие, потом на швейные машины Зингера, велосипеды, печатные машинки и в итоге автомобили Форда.

Железные дороги были бы невозможны без стандартизации времени. До 1883 года в США каждый город жил по местному солнечному времени, и разница между Бостоном и Нью-Йорком составляла около 12 минут. Для пешехода это не имело значения, для дилижанса — тоже, но для железной дороги это был кошмар: расписание на крупной американской ветке могло включать до сотни локальных времен, и это было одной из главных причин крушений. Уильям Фредерик Аллен, секретарь съезда железнодорожных управляющих, разработал систему четырех часовых поясов и убедил все главные дороги страны принять ее одновременно — в полдень 18 ноября 1883 года американские города перевели свои часы на единое поясное время. Многие города сопротивлялись, но проиграли. Через год в Вашингтоне состоялась Международная меридианная конференция, которая приняла Гринвич за нулевой меридиан и установила систему мировых часовых поясов.

Была длительная война за концертное «ля» — 440 герц. Высота ноты ля первой октавы «плавала» с XVII по XIX век: в Венеции XVII века «концертный тон» (mezzo punto) звучал примерно на современных 460 Гц, в немецких церквях XVIII века тот же ля разных органов гулял от 380 до 480 Гц — то есть разница между двумя «ля» в соседних городах могла быть больше полутора тонов. Бах, переезжая из Лейпцига в Дрезден, переделывал свои кантаты, потому что иначе певцам было невозможно их петь. В XIX веке оркестры повышали строй, потому что более высокий тон дает более яркое и звонкое звучание духовых, а каждый дирижер хотел блистать. Это разрушало голосовые связки певцов, особенно сопрано — Верди в 1884 году яростно протестовал и предлагал зафиксировать «итальянский ля» на 432 Гц, который тогда считался разумным компромиссом. После долгих споров Международная конференция по стандартизации в Лондоне в 1939 году приняла решение: концертный ля = 440 Гц. Интересно, что главным аргументом была не музыка, а радиовещание: BBC и другие национальные вещатели остро нуждались в общей точке для трансляции концертов, и нота-камертон 440 Гц транслировалась в эфире как технический сигнал.

Была война за количество клавиш у фортепианной клавиатуры. Победил стандарт фирмы Стейнвей, утвержденный в 1880 году — 88 клавиш: 52 белые и 36 черных. У клавикордов и клавесинов XVI–XVII веков было 4–4, 5 октавы, у молоточкового фортепиано Кристофори (1700-е) — около 4, 5, у инструмента, на котором работал Бетховен — 6 (отсюда «лишние» сонаты, не помещающиеся на старых инструментах). Лист и Шопен играли на 7-октавных. Стейнвей добавил еще четверть октавы вверх и три ноты вниз — частично из коммерческих соображений (чтобы инструмент был больше, чем у конкурентов), частично потому, что некоторые композиторы это требовали.

Была война за стандарт MIDI, который спас электронную музыку потому, что в начале 1980-х каждый производитель электронных синтезаторов (Roland, Yamaha, Korg, Sequential Circuits, Oberheim, Moog) использовал собственный закрытый протокол связи между инструментами. В результате студийная электронная музыка уже существовала, но ее нельзя было легко интегрировать — подключить синтезатор Roland к секвенсору Sequential Circuits было невозможно. Производители смогли договориться и протокол MIDI был опубликован полностью бесплатно, без лицензионных отчислений. Без MIDI не было бы ни современной поп-музыки, ни домашней звукозаписи

Была война за стандарт контейнера и «Война токов» — за стандарт электроснабжения (постоянный против переменного), долго шла война за стандарт раскладки клавиатуры. Были войны за размер кредитной карты, водительских прав, пропусков на работу, гостиничных ключей и транспортных карт.

Были и проигранные войны, в которых стандарта достичь не удалось (и уже не удастся). В результате сегодня в мире сосуществует около 15 несовместимых типов розеток.

своей заботой и старанием превратила в уютный дом, куда я всегда могу вернуться, где бы я ни была. У меня красивый вид из окна. Пусть и не на Воробьёвы горы, но огни высоток я вижу каждый вечер, и это прекрасное чувство уюта стоит всех ваших крутых должностей и дедлайнов. Да, я выплачиваю за свой дом ипотеку, да, я работаю стандартную пятидневку, и все мои силы и время для какого-то "дяди". Но мне нравится моя работа, мне нравится этот порядок в жизни, это ожидание выходного дня, этот кайф "уйти пораньше", это брюзжание коллег насчёт понедельника. Скажу больше: мне хватает моей среднего размера зарплаты. Мне хватает на мои любимые вещи, еду и отдых. На всё.

Я не хочу выделяться из толпы, кататься по всему свету, чтобы потом соцсети пестрели фотографиями, а на встрече выпускников мне завидовали. Я хочу детишек в моём доме, гулять с ними за руку, смотреть, как они растут, переживать с ними молодость заново, а потом спокойно уйти на пенсию, уехать на дачу, собрать свою библиотеку, разбить сад и радоваться внукам. И я знаю, что всё это будет. И я счастлива сейчас и буду счастлива потом.

А вы там как? Самореализовались?

получилось так, первый додумался шваброй. Остальные брюхи втягивали и лезли, корячились. А "денежки" на принтере отпечатаны, да ещё качественно так, не приглядевшись не отличить. И хитрость есть: после печати их утюгом хорошо прогладили, чтобы и на ощупь, значит, были как настоящие почти.

Обломал я дальнейшее развлечение коллегам. Забрал эти "тридцать тысяч" себе: я достал - значит моё.

Продолжение.

Таскал я это напечатанное бабло в кошельке с полгода. Вроде, знаешь - ненастоящее - а как в кошелёк залезешь, приятно...

И вот иду я в восемь вечера на ночную смену, по дороге захожу в ларёк за сигаретами. Там-то, похоже, мои капиталы и срисовали. На тёмной улице догнали меня мальчик с девочкой, мальчик складным ножиком пугал, а девочка портмоне забрала. И убежали.

Окончание.

Жена моя тогда работала в гипермаркете, недалеко же. Утром рассказала: поздно вечером пришёл хмырёк, набрал полную корзинку бухла заморского да закусок ценных, а на кассе стал совать две фальшивые пятитысячные. Кассирша ему "подождите минуту, сейчас размен принесут" - и кнопку жим-жим. А через минуту ГБР хмырька за руки, а через пять минут полицаи у него из карманов ещё такие же бумажки достают. Прилип. До восьми лет.

Жаль только девочка не при делах осталась. Ну ладно, с таким стилем жизни долго не погуляет.

Москве, он пришел на родную Хорловскую ткацкую фабрику "Серп и молот", которая уже называлась ЗАО "Техноткань". Работа была не по специальности, но от дома до фабрики было семь минут хода.

Приняли его сначала помощником мастера в прядильный цех, и пообещали при первой возможности перевести на инженерно-техническую должность. Фабрика работала в две смены. 61 человек в смене.

Заказов было много. Руководство решило организовать ночную смену с 22-00 до 6-00, с перерывом на обед 20 минут, потому что станки не выключишь, и без присмотра не оставишь. Постоянно надо устранять обрывы, менять полуфабрикаты.

Мастером новой ночной смены назначили Славу. Карьера пошла в гору!

Пыли в прядильно-ткацком производстве много. Не реже раза в сутки обметали машины.

С пневмопрядильных машин пыль удалялась вытяжной вентиляцией. Были и вентиляционные каналы в полу, прикрытые массивными решетками.

В то время на фабрике было много сотрудников с соседнего Егорьевска.

Там уже позакрывались предприятия. Пришлось даже организовать специальный автобусный рейс для них. И в этой ночной смене тоже были егорьевцы.

Одна из смен. Конец ноября. Что-то сильный мороз.

Слава раздает задания работникам, и чувствует от одной из них запах алкоголя.

Он категорически не намерен допускать к работе нетрезвого человека.

На прядильном производстве много движущихся машин и механизмов. Высокая пожароопасность. Говорит ей: "К работе допустить тебя не могу. нах[рен]а мне за тебя отвечать, если что случится?! Лучше бы ты вообще прогуляла! "

Он должен был вызвать охрану и выпроводить её с территории завода.

Но было уже около полуночи. Она заныла: "Куда я сейчас? Автобусов на Егорьевск уже нет. На такси денег нет, да и где взять это такси?! Замерзну ночью. Дети сиротами останутся... "…

Теперь Слава говорит: "Сдуру я её пожалел…".

На машину он её нетрезвую поставить не мог, - назначил на чистку. Пыль протирать, подметать, и тому подобное. Оплата за это ниже, но рабочая смена отмечена в табеле будет.

Она с показным энтузиазмом выпившего человека, засучив рукава и подоткнув подол, принялась за работу.

Часа через два Слава проходит по цеху, и чувствует характерный запах тлеющего хлопка.

Пожар хлопка - страшное дело. И на ткацко-прядильном производстве все это знают.

Слава обежал всех. Сказал про запах, велел всем проверить машины, оборудование, помещения.

Стало понятно, что запах идет из вентиляционных решеток в полу.

Слава спустился в вентиляционное помещение.

После выключения вентилятора запах начал рассасываться.

Работу продолжили без него.

А немного погодя Слава увидел, как эта работница протерла полы, и вылила ведро, в котором полоскала тряпку, в вентиляционную решетку в полу. Он спросил: "Ты все время так делаешь? " Она ответила: "Ну, да. А что такого?! "

Стало понятно, что влажные волокна хлопка через вентиляционный канал попали на вал вентилятора, налипли на него, потом разогрелись от трения и начали тлеть.

Слава отстранил её и от этой работы.

Смена закончилась нормально. Дневные потом отревизировали вентиляторы, очистили валы от пыли и волокон хлопка.

А Слава работал на разных производствах инженером, потом и главным инженером, но больше никогда не повторял эту ошибку молодости, - не допускал к работе нетрезвых.

- молодой-зеленый дурачок, работал в небольшой компьютерной фирме. Клиенты попадались разные, далеко не все исповедовали принцип "долг - дело чести". Но как-то умудрялись с ними договариваться, не доводя до крайностей.

А эти - какие-то недоговороспособные попались. Не хотят платить за сделанную работу - и все тут. Козыряют своей крутостью, причастностью к одному "общественно-политическому союзу". В общем, редиски натуральные...

Я как раз надумал увольняться, в столицу переезжать. И вот шеф, когда я к нему пришел за расчетом, прямо так и сказал:

- Твой клиент? Твой. Должны они нам? Сто пудов. Значит, езжай и выбивай долг, как хочешь. Привезешь бабло - заплачу тебе сколько положено, а нет - извини.

Посмотрел я на себя в зеркало... Худосочный очкарик-ботан. Костюмчик дешевенький, с галстуком пестрым по тогдашей моде. Ну кто меня не то, что испугается - а всерьез воспримет? Но делать-то нечего... Сел я в свою раздолбанную копеечку, да покатил к офису должников. А квартировали они на окраине, рядом с заводами. Приехал, захожу в приемную к главному, интересуюсь на предмет его присутствия. Нету, говорят. Ну ладно, отвечаю, я его на улице подожду, в машине.

Выхожу - и соображаю, что даже не знаю, как он выглядит-то. Только имя-отчество и дали мне. Но возвращаться, спрашивать - несолидно как-то. Побрел к своей копеюшке. Сел, жду. Час, два, три. Чтоб не скучать - книжку прихватил, читаю, да на закладку периодически поглядываю - фото моей красавицы-женушки.

Машину поставил напротив входа в здание. Мой расчет - как подъедет какой лимузин крутой - так я прямо к нему и подойду. Никто, кроме директора ихнего в таком транспорте передвигаться не может.

До вечера досидел - не приехало лимузинов. Вообще как-то пусто на парковке, и из здания никто ни входит, ни выходит. Только шторка у окна приемной иногда колышется.

Часов в 8 совсем темно стало - думаю, дальше ждать нет смысла. Район опять-таки не самый спокойный - нечего мне тут ночью делать. Уехал домой несолоно хлебавши.

На следующий день - ровно то же самое. Пришел - спросил - был послан - ушел в машину - просидел до вечера. И опять - тишина, только птички чирикают.

А на третий день, утром, шеф наш меня поймал. Завел в кабинет. Вручает конверт пухлый. Я пересчитал - там сверх того, что мне полагалось, еще крупная сумма. Поднимаю на него глаза с немым вопросом.

- Заплатили, говорит. Сегодня деньги на счет упали.

- А еще, говорит, звонил мне на трубу рано утром их главный: "Вы нас не так поняли, мы войны не хотим. И вальщика нам присылать не надо".

Вальщик - это киллер, если кто не знал.

"Я его сразу срисовал: дрищ в очках, под студентика косит. Тачка явно угнана, сидит, делает вид, что книжку читает - а сам пасет вход, да с фоткой сверяется. Нервы, конечно, у него канаты: внаглую так на самом виду красуется, не прячется, не боится, что его самого уберут. Матерый зверюга, короче. "

Взял я конверт, пожал шефу руку - и отбыл в первопрестольную с супругою.

А что из вышесказанного сказка, а что - быль - вы сами решайте.

продолжали кричать в след деду обидную скороговорку.

Дед Степан на детей внимания не обращал, как не обращал внимания и на взрослых. Ходил он по улице, ни с кем не здороваясь, низко опустив голову, как будто думая свою тяжелую думу.

Когда-то, будучи еще молодым, женился он на вдове с двумя детьми. Муж у этой вдовы Матрены погиб на германской войне в 1915 году. Сам Степан был единственным сыном в семье зажиточного крестьянина. Женился он сразу после гражданской войны. А в 1925 году всю семью отца его раскулачили и сослали в Сибирь. Но семью Степана не тронули, так как жили они уже своим хозяйством в соседней деревне Ольховке. К этому времени в семье Степана росло уже трое сыновей.

Вернулся Степан с войны в 1944 году по ранению. С тех пор и прихрамывал, ходил с палочкой. Про войну ничего не рассказывал.

- Воевал как все, - только это и говорил.

В отличие от отца, трое его сыновей с фронта не вернулись. Похоронки пришли одна за другой. Матрена вмиг постарела и слегла. Промучилась она недолго, дождалась мужа с фронта и через месяц ее не стало.

С этого времени Степан жил один. Соседи, видя, что Степан не женится, дали ему очередное прозвище – Бобыль. Хотя в отличие от настоящего бобыля, вел он свое домашнее хозяйство на своих двадцати пяти сотках земли. Держал лошадь, двух коз, десяток кур, небольшую пасеку.

Часть своей продукции приходилось ему сдавать государству, но люди видели, как раз в неделю, погрузив всю свою продукцию на телегу, он уезжал в город.

- Торгаш несчастный. Куда только складывает свои деньги, в могилу хочет унести с собой, - так судачили про деда Степана односельчане.

В их маленькой деревне Ольховке было еще несколько семей, в которых сыновья и мужья не вернулись с фронта. И вот странное дело, на крыльце этих дворов люди утром в День Победы каждый год находили деньги. Лежали они на ступеньке крыльца, придавленные камушком.

И еще было странным то, что дед Степан этих денег у себя на крыльце не находил.

- Да кто его отблагодарит, крохобора. Он в войну-то воевал, наверное, в обозе.

Случайно ранили, а сейчас прикрывается своим ранением, - такое мнение можно было услышать в День Победы про деда.

- Да не воевал он вовсе. Полицаем служил, партизаны ему в ногу-то стрельнули, - сплетничали старики.

Ребятишки быстро усвоили эти взрослые сплетни и дали ему очередное прозвище – Полицай.

- Полицай идет, полицай! – кричали ребята, увидев деда Степана, прихрамывающей походкой шедшего по деревенской улице.

И тут-то можно было заметить, как у деда текут по щекам слезы. Но он, также низко склонив голову, шел дальше своей дорогой.

Зимней ночью, когда всю ночь дула метель деду Степану приснилась Матрена. Стояла она в комнате и призывно махала деду рукой.

- Матренушка, как я устал без тебя. Я хочу к тебе.

И снится деду Степану, как он встал с кровати и пошел следом за своей Матренушкой.

После обеда соседи обратили внимание, что возле дома деда Степана никто не убирает снег, и воет дворовой пес Шарик.

Чувствуя неладное, люди вызвали участкового милиционера.

Хоронили деда Степана с военными почестями. Приехал сам военный комиссар из города. Там-то односельчане и узнали, что дед Степан до своего тяжелого ранения воевал в партизанском отряде. И не просто воевал, а три года был командиром этого отряда.

Лежал он в гробу в костюме, рядом на трех подушечках блестели его ордена и медали.

Выступила на митинге и директор городского детского дома. От нее односельчане узнали еще одну новость – дед Степан каждую неделю несколько лет привозил продукты в детский дом. Деньги за это не брал.

После похорон деда Степана, в деревне перестали появляться деньги на крылечках в День Победы.

оседлые.

Чуть далее по улице, живет так называемый «дачник», основная постройка у которого приличных размеров мангал плюс тандыр и печь, совместно со всепогодным навесом. Для поддержания реноме есть газонокосилка, для души мостик на речке с лесенкой для плавного входа в воду. Приезжает с супругой по выходным только отдыхать.

Напротив, не на другом берегу, а как бы на другой стороне небольшого залива, до последнего времени пустовал аккуратненький домик. С шикарным садом, и удобным спуском к воде. Но весной появились новые хозяева, по слухам москвичи, модно сейчас в экологически чистом районе, даже за шестьсот верст иметь бунгало.

Перестроили весь двор под свои интересы, навесы, клетки для собак, баня, столовая, гостевая, буквально за три месяца. Видел всё только в редкие наезды, что строительство не прекращается, а строения высятся и ширятся. На берегу не мостик хиленький, а солидный причал.

В очередной свой приезд, выкроил время для рыбалки, накопал знаменитых червей породы «самурай» и «ниндзя», и в камыши, на обжитое местечко. Смотрю на причале соседей лодка, резиновая или пластиковая не разберу, но мотор есть, и двое в камуфляже на веслах отчаливают.

Делать не чего, забрасываю две удочки, наслаждаюсь, самим фактом уединения. Отчалив на веслах от берега, соседи заводят мотор и мгновенно уносятся сначала в одну сторону, к плотине у медпункта, потом в обратном направлении в начало пруда.

Поклевки ни одной, времени прошло уже прилично, солнце к закату. Слышу из далека, с воды:

- Четыре, три с половиной, пять...

- Стоп, пять, всего трое, один около шести…

- Дальше, дальше, стоп, три, много до одного...

Вообще ни чего не понимаю, из-за поворота перед поплавками выруливает лодка.

- Здесь рыбак, стоп. Здравствуйте! Вы местный?

- Был раньше местный, сейчас скорее приезжий.

- Мы недавно вообще из Подмосковья, отец и сын, расскажите что здесь водится в пруду, какие порядки на берегу, к кому обратиться, чего остерегаться.

Отвечаю, что знаю, они уточняют, все темы обсудили.

- Вы уж извините нас, мы на лодке решили эхолот проверить, глубину показывает, рельеф дна, скопление и размер рыб, с фото самой крупной.

- Где вы сидите, рыбы нет, и вряд ли будет, под вами чуть левее, нора выхухоля или водяной крысы, или ондатры, вход в камышах, дальше не видно. Местные рыбы не рискуют сюда подплывать видимо.

- Удачи, вам. Спасибо за подсказку, буду менять точку, на другой конец сада, у акации.