Курьёзы

Составили список продуктов, руководитель, скрепя сердце, выдал новенькую купюру в 500 евро, и в длинной назидательной речи попросил очень бережно и экономно обращаться с валютой.

В супермаркет отправилось пять самых крупных и голодных мужиков. Закупили продукты, сложили их в три тележки, подошли к кассе. На кассе сидит молоденькая [мав]ритянка, пробила все по кассе. Старший группы, бас, протягивает ей новенькую купюру. Но то ли кассирша никогда не видела купюр в 500 евро, то ли у нее были такие инструкции, но она подумала, что деньги фальшивые, и нажала кнопку под кассой, чтобы вызвать охранников. Подошли охранники - два худосочных [мав]ра в засмальцованных джинсах, начали что-то лопотать на афрофранцузском наречии, а один попытался вырвать из рук 500-евровую бумажку. Тенор, который знал все об опасностях, подстерегающих наших туристов за границей, трагическим голосом громко прошептал: „Рекетиры! ”

Ах, рекетиры! Ну, получайте!

Пара тумаков в лобешник и по темечку, и через несколько минут секьюрити лежат на полу, вопя благим матом, чтобы их не убивали.

Тем временем перепуганный менеджер супермаркета позвонил в полицейский участок, который находился по соседству, что покупатели скандалят с персоналом. В участке закончился развод, и начальник попросил двух уже переодевшихся в гражданскую одежду служителей заглянуть по дороге домой в магазин и навести порядок.

По происхождению эти полицейские были арабами-алжирцами и внешне выглядели как Аль-Каида с Бен Ладеном.

Когда они зашли в магазин, тенор, который знал все о темных сторонах дикого Запада, крикнул: „Рекетиры подмогу вызвали! ” Бен Ладен начал орать, Аль-Каида толкнул баса и попытался забрать у него купюру.

Началась драка, в которой полицейские, изучавшие джиу-джитсу, медленно сдавали свои позиции дудочникам и флейтистам – землякам Кличко.

Менеджер в панике позвонил в городское полицейское управление, что на них напала русская мафия, пусть высылают местный ОМОН. Через пять минут, взвизгнув тормозами, возле магазина остановился микроавтобус, из него выскочили 10 одетых в черное спецназовцев: черные бронежилеты, черные каски с забралами из пуленепробиваемого стекла, черные автоматы с укороченными стволами наперевес.

Глядя в черные дула окруживших их автоматов, бас наклонился к баритону и прошептал:

- Ну, этим пятихатку придется отдать.

P. S. Инцидент прояснился быстро и безболезненно, виновницей была признана кассирша.

но также брался за любую оплачиваемую работу.

Несмотря на почти безнадежное положение, у двоих детей была мечта. Они хотели развивать свой талант в искусстве, но они знали, что их отец не сможет отправить ни одного из них на обучение в Академию в Нюрнберг. После долгих ночных обсуждений эти два мальчика заключили соглашение друг с другом. Они решили бросить монету. Проигравший пойдет работать в шахты, и на свои заработки будет оплачивать обучение брату. А потом, когда брат закончит обучение, он будет оплачивать учебу своему брату, работавшему в шахте, продавая свои работы, а если будет нужно, то также работая в шахтах.

Они бросили монету в воскресенье утром, после церкви. Альбрехт Дюрер выиграл и поехал в Нюрнберг. Альберт пошел работать в опасные шахты, и на протяжении четырех лет он оплачивал обучение брата, чьи работы в Академии сразу же стали сенсацией.

Гравюры Альбрехта, его ксилогравюры и его картины превосходили даже работы многих его профессоров. К моменту окончания учебы он уже стал зарабатывать неплохие суммы за свои работы. Когда юный художник вернулся в свою деревню, семья Дюрер устроила праздничный обед на лужайке, чтобы отпраздновать триумфальное возвращение Альбрехта.

После долгого и незабываемого обеда, за которым звучало много музыки и смеха, Альбрехт встал со своего почетного места во главе стола, чтобы поднять тост за своего любимого брата, который столько лет жертвовал, чтобы исполнить мечту Альбрехта. В конце своей речи он сказал: «Теперь, Альберт, мой благословенный брат, пришел твой черед. Теперь ты можешь поехать в Нюрнберг за своей мечтой, и я буду заботиться о тебе».

Все повернулись с ожиданием к Альберту, который сидел в другом конце стола. Слезы потекли по его бледному лицу, он покачал головой, всхлипывая и повторяя: «Нет... нет... нет... нет». Наконец он встал и вытер слезы. Он посмотрел на лица людей, которых он так любил, а потом, подняв руки к лицу, мягко сказал: «Нет, брат. Я не могу поехать в Нюрнберг. Уже слишком поздно для меня. Посмотри! Посмотри, что эти четыре года в шахтах сделали с моими руками! Кости на каждом пальце были переломаны как минимум один раз, и недавно у меня появился артрит в правой руке, что я даже не могу удержать бокал во время тоста, а уж тем более я не смогу провести красивые линии на пергаменте или холсте карандашом или кистью.

Нет, брат, для меня уже поздно». Более 450 лет прошло. Сейчас сотни портретов, рисунков ручкой или серебряным карандашом, акварелью, рисунки угольным карандашом, ксилогравюры и гравюры на меди висят в каждом великом музее в мире. Скорее всего, вы знакомы хотя бы с одной работой Альбрехта Дюрера. Может быть, у вас дома или в офисе также висит репродукция одной из его работ.

Как-то, чтобы отдать дань уважения Альберту за всю его жертву, Альбрехт нарисовал загрубевшие руки своего брата, направленные в небо. Он назвал свою сильную картину очень просто: «Руки». Но весь мир почти сразу открыл свои сердца этому шедевру и назвал эту картину «Руки молящегося».

стрелкового полка этой дивизии в деревне Кашино. Это было как раз в тот момент, когда немецкие танки, пройдя лощиной у деревни Дарны, отрезали командный пункт полка от батальонов.

Среди них, в этом внезапном окружении, оказался и военкор Алексей Сурков.

Далее от его лица:

Быстро темнело. Два наших танка, взметнув снежную пыль, ушли в сторону леса. Оставшиеся в деревне бойцы и командиры сбились в небольшом блиндаже, оборудованном где-то на задворках КП у командира полка подполковника Суханова.

Мы с фотокорреспондентом укрылись от плотного минометного и автоматного огня на ступеньках, ведущих в блиндаж - он хотел успеть сделать фотографии боя.

Потому что немцы были уже в деревне.

И засев в двух-трех уцелевших домах, стреляли по нас непрерывно.

- Ну а мы что, так и будем сидеть в блиндаже? - сказал начальник штаба полка капитан И. К. Величкин.

Переговорив о чем-то с командиром полка, он обратился ко всем, кто был в блиндаже: - А ну-ка, у кого есть "карманная артиллерия", давай!

Собрав десятка полтора ручных гранат, в том числе отобрав и у меня две мои заветные "лимонки", которые я берег на всякий случай, капитан, затянув потуже ремень на телогрейке, вышел из блиндажа.

- Прикрывайте! - коротко бросил он.

Мы тотчас же открыли огонь по гитлеровцам. Величкин пополз. Гранаты. Взрыв, еще взрыв, и в доме стало тихо. Капитан пополз к другому дому, затем - к третьему. Все повторилось, как по заранее составленному сценарию.

Вражеский огонь поредел, но немцы не унимались. Когда он вернулся к блиндажу, уже смеркалось.

Все организованно стали отходить к речке. По льду перебирались под минометным обстрелом. Гитлеровцы не оставили нас своей "милостью" и тогда, когда мы уже были на противоположном берегу. От разрывов мин мерзлая земля разлеталась во все стороны, больно била по каскам.

Когда вошли в новое селение, кажется Ульяново, остановились. Самое страшное обнаружилось здесь. Начальник инженерной службы вдруг говорит Суханову:

- Товарищ подполковник, а мы же с вами по нашему минному полю прошли!

И тут я увидел, что Суханов - человек, обычно не терявший присутствия духа ни на секунду, - побледнел как снег.

Он знал: если бы кто-то наступил на усик мины во время этого отхода, никто из нас не уцелел бы.

Потом, когда мы немного освоились на новом месте, начальник штаба полка капитан Величкин, тот, который закидал гранатами вражеских автоматчиков, сел есть суп. Две ложки съел и, смотрим, уронил ложку и заснул.

Человек не спал четыре дня.

И когда раздался телефонный звонок из штаба дивизии - к тому времени связь восстановили, - мы не могли разбудить капитана, как ни старались.

Под впечатлением пережитого за этот день под Истрой, я написал письмо жене.

Где набросал шестнадцать "домашних" стихотворных строк, которые не собирался публиковать, а тем более передавать кому-либо для написания музыки...

Стихи "Бьется в тесной печурке огонь" так бы и остались частью письма, если бы в феврале 1942 года не приехал в Москву из эвакуации, не пришел во фронтовую редакцию композитор Константин Листов и не стал просить "что-нибудь, на что можно написать песню".

И тут я, на счастье, вспомнил о стихах, написанных домой, разыскал их в блокноте и отдал Листову, будучи абсолютно уверенным в том, что свою совесть очистил, но песни из этого лирического стихотворения не выйдет.

Листов пробежал глазами по строчкам, промычал что-то неопределенное и ушел. Ушел, и все забылось. Но через неделю композитор вновь появился в редакции, взял у фоторепортера Михаила Савина гитару и спел свою новую песню, назвав ее "В землянке".

Все, свободные от работы "в номер", затаив дыхание, прослушали песню. Показалось, что песня получилась.

Вечером Миша Савин после ужина попросил у меня текст и, аккомпанируя на гитаре, исполнил песню. И сразу стало ясно, что песня "пойдет", если мелодия запомнилась с первого исполнения.

Песня действительно "пошла". По всем фронтам - от Севастополя до Ленинграда и Полярного. Некоторым блюстителям фронтовой нравственности показалось, что строки: "... до тебя мне дойти нелегко, а до смерти - четыре шага" - упаднические.

Советовали про смерть вычеркнуть или отодвинуть ее подальше от окопа.

Но мне жаль было менять слова. Они точно передавали то, что было пережито, перечувствовано там, в бою, да и портить песню было уже поздно, она "пошла".

А, как известно, из песни слова не выкинешь.

О том, что с песней "мудрят", дознались воюющие люди. В моем беспорядочном армейском архиве есть письмо, подписанное шестью гвардейцами-танкистами. Сказав доброе слово по адресу песни и ее авторов, танкисты пишут, что слышали, будто кому-то не нравится строчка "до смерти - четыре шага".

Гвардейцы высказали такое едкое пожелание: "Напишите вы для этих людей, что до смерти четыре тысячи английских миль, а нам оставьте так, как есть, - мы-то ведь знаем, сколько шагов до нее, до смерти".

Вот так, из событий одного тяжёлого боя в деревеньке Кашино и цепочки счастливых случайностей, и появилась легендарная песня.

клюет. Петух, это властелин рассвета, боевая единица, хозяин курятника и просто красавчик с гребнем. Он орёт так, что вся округа подскакивает, он дерется за своих кур насмерть, у него шпоры, [м]лядь, как у гладиатора! А жаворонок? Это комок перьев, который где-то там в небе тенькает, и хрен его разглядишь. Ну какой, нах[рен], жаворонок?

Но нет. Не прижилось. А почему? А потому что язык, он, с@ка, хитрее, чем нам кажется. Он не терпит двусмысленности в бытовых масштабах.

Представь утро. Понедельник. Ты выползаешь на кухню, глаза слиплись, в башке туман. А жена тебе с порога «О, а наш-то петух уже встал! ». И всё. Твой образ рухнул быстрее, чем рубль в четырнадцатом. Потому что в слове «петух» для русского уха сидит не только птица, но и целый пласт культурного кода, который к бодрому и доброму утру имеет весьма косвенное отношение.

Скажи кому-то «жаворонок», сразу картинка: поля, рассвет, свежесть, человек-ангел с крылышками за спиной, который уже успел пробежаться и выпить смузи. Скажи «петух» и воображение рисует либо наглую пернатую рожу, орущую с забора, либо... ну, тот самый персонаж из зоны, который ходит по струнке. Не вариант, [м]лядь. Не срослось.

А ведь как хорошо начиналось! Встал ни свет ни заря — ты петух. Гордо. Пафосно. Социально ответственно. Но подвела фонетика и ассоциативный ряд. Слишком много слоев у этого слова. Слишком мощный пласт фольклора, причем не самого романтичного. В сказках петух — молодец, но в реальной жизни... ну, вы поняли.

И вот теперь мы живем в мире, где ранние пташки называются в честь невнятной серой пичуги. А нормальное, сочное, мужественное название ушло в народный фольклор и уголовный жаргон. Обидно, [м]лядь. Обидно за страну, за народ, за всех, кто встает в пять утра не от хорошей жизни, а потому что надо.

Так что в следующий раз, когда увидишь бодрого соседа с чашкой кофе в шесть утра, не называй его жаворонком. Назови как следует. По-нашему, по-честному. Тихонько так, про себя «Ишь ты, петушина встал». И улыбнись. Потому что язык, он, конечно, велик и могуч, но иногда такую х[ер]ню вытворяет с терминами, что диву даешься. И главное не придерешься.

Осторожно интересуюсь: «А пятница – это которая послезавтра? Или через две недели? ». Послезавтра, конечно, говорит, приходите к обеду и получите свой паспорт. Я на всякий случай прочитал на стенке ещё раз правила выдачи – точно, выдаются в течение двух недель. Ушел в недоумении. В пятницу после обеда прихожу, спрашиваю «Где мой паспорт? ». Выходит начальница паспортного стола и, жутко извиняясь, практически падая на колени, говорит, что паспорт ещё не готов, приходите завтра. Говорю: «Но ведь завтра суббота, а в субботу паспортный стол не работает? ». «Да, в субботу мы не работаем, но именно завтра выйдем, чтобы Вы смогли получить паспорт». «А в какое время приходить? ». «Можете приходить с самого утра, я буду на рабочем месте в 9. 00». Совершенно перестав что-то понимать в этом мире, ухожу. Всю ночь не спал, пытался понять причину такого поведения начальницы. Вариантов не нашел. В субботу собирался с утра на дачу, но ради такого случая отложил поездку на несколько часов. Осторожно вошел в помещение паспортного стола. На месте администратора сидит начальница, в полной форме , с золотыми погонами. Широко улыбаясь, вручает мне паспорт. Беру его, не зная, что и думать. Смотрю – всё нормально, паспорт мой, выписан вчера, совсем свежий. На всякий случай посмотрел вокруг – может где скрытая камера висит? Не видно. Глупо улыбаясь, благодарю, прощаюсь и разворачиваюсь, чтобы уходить. «До свидания, всего Вам доброго» - говорит начальница, - «И не забудьте завтра прийти на выборы». Ах, вот оно в чем дело! Я совсем забыл, что завтра выборы. А без паспорта я бы не смог участвовать в голосовании, а это нарушение моего конституционного права и их за это накажут. Всё стало на свои места. И я со спокойной душой поехал на дачу.

супермаркетах и магазинах шаговой доступности - крепкий хрен и некоторые ингредиенты к своему борщу, выбираемые по булгаковско-дьявольскому принципу:

- Свежесть бывает только одна - первая, она же и последняя.

В данном случае, я искал свеклу со свежей сочной, не срезанной ботвой, годящейся быть сваренной в самом борще. Заметив ее на нескольких соседних прилавках, предпочел тот, где были еще и лук, щавель, морковь как только что с грядки. В общем, всего понемножку. Сумма получилась смешная, каких-то копеек до сотни недоставало, и я сказал продавцу, что сдачи не нужно.

В ответ он просиял и взамен сдачи насовал мне уйму помидоров самого отвратительного вида, которые я ни в коем случае не купил бы по своей воле - растрескавшиеся на солнце, неровные и неказистые, замысловатой формы, готовые сгнить уже к вечеру, но пока крепкие. Так что я заехал на рынок за чуточкой свежести, а укатил оттуда с парой кило нафиг мне не нужных помидоров вдобавок. Взял чисто из вежливости и жалости к продавцу - прорвался в столицу, и что теперь, унесет свой урожай на помойку?

Но перед тем, как их выкинуть, дома попробовал - может, хоть в борщ сгодятся малой добавкой. До борща они не дошли - я их сожрал! Это было какое-то безумие, но вкуснее помидоров я даже в Италии не ел. Не мог остановиться. Остатки пустил в салат, тщательно очистив коричневое на кожуре. Жена была потрясена, где это я раздобыл такое лакомство.

А где-то вдали гремел поезд, унося из Москвы фермера в горьких думах - что горожане ослы с начисто отбитым вкусом и обонянием. Одно зрение у них осталось - чтобы овощи-фрукты были без щербинки гладкие, как на глянцевых картинках или в пластиковых муляжах. Свежий продукт везти им одна суета и убыток, пропадет ведь сразу. Дарить приходится!

семидесятых. Скромная женщина, бухгалтер. Возраст - под сорок, живёт в комнате, в коммунальной квартире.

Зарплата небольшая, на самое необходимое хватает, но и только. С принцем на белом коне не срослось, а когда возраст вышел, оказалось, что и остальных мужиков уже расхватали. Так и осталась одинокой – жизнь потихоньку проходит, а она плывёт по течению от выходных до выходных, от получки до получки. Звёзд с неба не хватает, ни на что особенное уже не надеется.

Наступает очередная осень, она вынимает из шкафа тёплое пальто и понимает, что ещё один сезон его уже не относить – неловко. Слишком поизносилось. Рукава вытерлись, подкладка прохудилась – в таком стыдно по улице пройти.

Сбережений у неё нет, а новое, приличное купить – это рублей сто, не меньше. Посидела, поплакала. Ну, что делать, чтобы что-нибудь купить, надо что- нибудь продать. Из ценного было у неё две вещи – от бабушки в наследство достались. Сервиз кофейный из настоящего фарфора и колечко.

Сервиз слишком жалко, а колечко – кто его знает, дадут за него вообще что- то? Пробы нет, так, клеймо какое-то непонятное, металл светлый, не поймёшь какой, но вроде не серебро, камушек розовый. Старинное, видно.

Принесла на работу, показала в бухгалтерии – тётки, как думаете, можно продать?

- А сколько ты хочешь?

- Ну, не знаю, рублей сто пятьдесят, может двести?

- Вот что. Рублей сто я дам, но пойдём в ломбард, пусть там оценят.

И пошли они в ломбард. Оценщик вначале даже смотреть не захотел – пробы нет, какой ещё драгоценный металл? Какой драгоценный камень? Тащат всякую дрянь, работать мешают…

Потом взял лупу, рассмотрел клеймо повнимательнее. Потом ещё внимательнее.

- Вот что, женщина, подождите-ка, я сейчас к заведующему…

Через пять минут выходит – пройдите, говорит в кабинет, с вами поговорить хотят.

Тут приятельница её, что сто рублей готова была отдать, зашептала – «Пошли отсюда, бери кольцо и пошли, я тебе сто пятьдесят дам».

Видать почуяла что-то.

В кабинете заведующего сидит вальяжный мужчина южной национальности в лайковом пальто, заведующий смотрит на него подобострастно, обращается по имени-отчеству, получая в ответ «Помолчи, Славик».

- Гражданка, говорит кожаный, если я не ошибаюсь, а ошибаюсь я редко, это кольцо может стоить довольно дорого. В общем так – достаёт из кармана пачку денег – я вам даю за него тысячу рублей, не отказывайтесь.

У неё появляется слабость в ногах. Такие деньги она и в кино не видела.

- Отдайте мне кольцо.

- Две тысячи, больше нет с собой-

- Отдайте мне кольцо!

- Славик, у тебя в кассе сколько? Подкинешь? Хорошо, три тысячи пятьсот – но это окончательно.

- ОТДАЙТЕ МНЕ КОЛЬЦО!

Приятельница, которая подслушивала за дверью, уже искусала себе все локти.

Кольцо возвращают. Дают адрес и телефон – сходите, говорят в Эрмитаж, там экспертная комиссия оценкой занимается – если они подтвердят происхождение, вас ждёт сюрприз.

- Но только не обижайтесь, если подтвердят, то продать это кольцо вам уже не удастся, так что подумайте, может быть возьмёте деньги сейчас?

Деньги она не взяла, и перепуганная удалилась. А на следующий день пошла в Эрмитаж.

Комиссия происхождение кольца подтвердила.

Чтобы не терзать читателей неопределённостью – Екатерине второй, на юбилей был подарен уникальный ювелирный гарнитур – колье, диадема, серьги и два перстня – малый и большой. Сделано всё было из сплава золота с платиной – что по тем временам было революционно. На гарнитур пошли уникальные камни – бриллианты чистой воды, но розового оттенка. И больше в мире таких камней не осталось.

Малый перстень считался утерянным, но тем не менее присутствовал во всех исторических каталогах. В каталогах Сотби и Кристи его стартовая цена была обозначена в шесть миллионов фунтов стерлингов.

Когда она пришла в Эрмитаж за вердиктом, её уже ждали неприметные граждане в скромных костюмах – с удостоверениями госбезопасности.

- Вот что, гражданка. Кольцо принадлежит вам, и не вернуть его мы не можем, но должны предупредить – если вы его сейчас заберёте, с этой минуты за вами будет установлено наблюдение. Продать вы его не сможете никому и никогда. А попытка пробраться за границу, чтобы продать там – за полную объявленную стоимость - будет расценена, как измена Родине, со всеми вытекающими последствиями.

- Но есть другой вариант. Вы сейчас подписываете дарственную Эрмитажу, и кольцо остаётся здесь, в хранилище. Вам за это – единовременная выплата в пять тысяч рублей, двухкомнатная квартира в приличном районе, и пожизненная персональная пенсия – двести рублей в месяц.

- Принимайте решение. Мы ждём.

Разумеется, она подписала. Кольцо осталось в музее. Что было дальше, история умалчивает - информация о сюжете была получена только из Эрмитажа.

Хочется верить, что она сумела правильно распорядиться своей пожизненной рентой, потому, что когда в девяностые эти деньги обесценились, ей было ещё только за шестьдесят…