Курьёзы

опричники и теперь месту, где оскверняли тишину песнями советских композиторов не поздоровится.

Что я могу на сие сказать? Будь заведение моим, я б тоже наступил на горло их песне.

Мотивируя свое решение как раз таки патриотическими соображениями.

«Ведь этот славный меч употреблялся вашими предками только для благородного боя, ибо сказано: "Не обнажай в тавернах".

То есть негоже гимн горланить по кабакам , налакавшись косорыловки окаянной. Среди упитых харь культурно отдыхающих сограждан.

И что остальной публике прикажете делать? Встать? А если ноги не держат?

Или кто с перепою даму на медляк пригласит: это можно счесть глумлением? Блевать под гимн это как? А легкий флирт и тяжелый петтинг под слова Михалкова и музыку Алесандрова? Это кощунство или что? Бытовуха или измена? Опять же, руки из лифчиков надо вынуть и по швам расположить жеж. А обратно могут не пустить уже.

Я это к чему. Как то раз на прогулочном теплоходе две [бах]нутые девочки 8 раз подряд исполнили гимн, под умиленными взорами родителей. Родаки напоминали собой взведенные двустволки. Мол, тока , с@ка, скажи нам слово поперек! Мы тя , с@ка, разом заклюем!

Папа мама, три тети две дяди и баушка прям жаждали экшена.

И они его таки получили.

На 9 м вступлении про любимую нашу державу, я заорал , брызгая слюной на расслабившую булки семью «ВСТААААААТЬ! »

Дети испуганно замолкли.

- Вы почему жопы развалили под гимн ? ААА?

Семья резво подорвалась с мест.

- СМИРНААААА!

- Пойте дети!

Дети завыли в невопад. Пение их потеряло торжественность и приобрело жалобные ноты пригородной электрички.

Раза три мы еще помузицировали. Я ходил перед строем кавалерийским шагом, бешено вращая налитыми кровью зенками и раздувая ноздри.

Дирижируя акапеллой.

Иногда прочувственно, со слезой, подпевая.

Семья свалила на рысях на первом же причале.

Певуньям баушка надавала затрещин прям на пристани.

Взрослые-сволочи.

как контуженный кузнечик, раскачиваясь между ними и прежде, чем сделать шаг, никак не мог сообразить, что поставить вперед, ноги или костыли. О передвижении по улице и речи быть не могло. Машина в семье одна, а детей - двое. Одного - в садик, вторую - в школу, и на работу не опоздать. Больница от дома недалеко, пешком - минут 10-15, и я самоотверженно сказал жене, что дойду сам.

Выйдя из дома, я понял, что переоценил свои силы. Костыли с непривычки натерли подмышки, как мне показалось, до мяса. Нога ныла. Я взмок. А впереди меня ждало самое опасное препятствие: проезжая часть по 4 полосы в обе стороны и светофор для спринтеров а-ля "кто не успел, тот опоздал"

Делать нечего и, дождавшись "зеленого", я пошкандыбал. Дойдя до середины, я посмотрел на светофор и увидел моргающий зелёный. Поняв, что не успею, опустил голову и приготовился к гудкам клаксонов, потоку мата и прочему негативу. О "вежливости" наших водителей ходят легенды, сам "бибикаю" в пробках, чего греха таить. Но тут...

Тишина. Никто не сигналит, не рычит нетерпеливо движком. Краем глаза замечаю, что кто-то движется со мной параллельным курсом. Поворачиваю голову и вижу ЕГО...

Солнце весело отражалось на его кокарде и орденах во всю грудь. Синяя форма летчика отутюжена, ботинки блестят. "Ничего, сынок! Дотянем и на одном крыле! Прикрою!" - сказал он мне и пошел рядом, слегка опираясь на свою палочку. Дошли до тротуара, он сухонькой, но крепкой своей ладошкой поддержал меня под локоть, чтоб я вскарабкался на поребрик. Поинтересовался, нужна ли мне ещё его помощь. Я поблагодарил его, он ответил четко по военному "Не за что", развернулся и бодро пошел по своим делам.

Может, в школу(перед 9 мая ветеранов часто приглашают на "Урок Мужества"), может, на встречу однополчан. Я долго стоял и смотрел ему вслед.

Спасибо, Отцы, что прикрыли нас ТОГДА... Спасибо, что прикрываете до сих пор...

поступью на точку, надо мной взяла шефство девушка-эксперт, так сказать, прошаренная в кредитном бизнесе дама. Несколько часов было всё отлично. Вводный инструктаж, беседы с клиентами, в принципе — это не ново было для меня... Ближе к обеду пришла на точку бабушка в слезах оплатить первый месяц кредита на ноутбук любимому внуку. Всё бы ничего, но сумма кредита не превышала 20 тысяч на 24 месяца — ерунда. Но, к моему удивлению, итоговая сумма кредита в договоре, которую я увидела, что, собственно, и стало причиной слёз этой бабушки, составляла 40 тысяч рублей! Моя наставница хладнокровно и резко ответила на все вопросы:

— Это ваша подпись?

— Да… — шёпотом, сдерживая слёзы, ответила бабушка.

— Ну, и какие претензии? Вы подписали! Вот теперь и платите!

Бабуля медленно, вытирая слёзы платком, удалилась оплачивать свой оброк, я же задала лишь один вопрос: "Почему она подписала договор с такой огромной переплатой? ". На что моя почти коллега ответила: "Смотри, в тот момент, когда клиент подписывает договор, ты пальцем аккуратно закрываешь сумму кредита с переплатой. Вот и всё. Клиент подписал и ушёл. Но твоя зарплата-то ого-го: 10 услуг плюс огромный кредит... тысячу с такой дуры срубишь".

Больше я не помню ничего, я ушла с этой стажировки домой и для себя твёрдо решила, что никогда не причиню такую боль людям, ведь на месте этой бабушки могла оказаться моя бабуля или мама.

«Макото Миядзаки» - протянул мне руку старший из них, слегка наклонившись вперед. Не слишком низко, но так, чтоб была видна макушка – вспомнил я уроки японских поклонов. Каюсь, сначала я их не различал – черноволосые, узкоглазые, миниатюрные, без возраста. Они ждали медведей, балалаек, снега до пояса и держали в голове единственную формулу: «Русский = раздолбай». Однако упрямые расчеты показывали, что открытие собственного производства в России сократит их расходы на поставку.

График запуска был расписан по дням. Японцы сняли ангар для производства, завезли оборудование, наняли персонал через кадровое агентство и пригласили команду бизнес-тренеров с головного предприятия. Их главным условием было отсутствие русских в управленческом аппарате. Высокое качество и безупречную репутацию мог обеспечить только японец.

Макото петрушил персонал с первого дня. Утренние построения, разнос бригадиров, депремирование сервис-инженеров, увольнения за опоздание. Упаковщики и операторы должны быть на рабочем месте за 15 минут до начала рабочего дня. Русский зам, выполняя поручения, научился бегать. В свои 60. Были и интересные особенности японского менеджмента. Нельзя смотреть в глаза, нельзя держать руки в карманах, нельзя отвечать на вопросы (они риторические). Людей с лишним весом на работу не брали. «Толстый – значит ленивый! » - Макото был непоколебим. Он отслеживал чистоту, систему и точность на всех направлениях. Начались показательные карательные операции. Макото был убежден в том, что русский сносно работает, только когда до смерти напуган. Дух персонала начал неуклонно падать, производительность - снижаться. В раздевалках росло возмущение. Первый звонок прозвенел, когда всех лишили планового отпуска. Тихий саботаж. Как же иначе. Русские инженеры аккуратно вывели из строя оборудование и весь день делали вид, что пытаются исправить поломку. Месячный план пошел псу под хвост. Я знал, кто это сделал. Не сдал, однако сам навалял от души. Ситуация складывалась патовая. Японцы понимали, что уже не управляют процессом, и русский персонал их не слушается. Я понимал, что сейчас начнутся массовые увольнения. Надо начинать переговоры.

Я стоял в его просторном кабинете и терпеливо ждал, пока он проорется. Макото мешал японский язык с английским, добавлял русский мат и периодически переходил на визг – пейзажная смесь… Отрывками я понимал, что Россия – болото, русские - необучаемые дикари, а у меня кисель вместо мозгов. Наконец он выдохся и плюхнулся в огромное черное кожаное кресло. «Говори! » - его темные в узких прорезях глаза уставились на меня в ожидании. И мы начали делить сферы влияния… «Если параметры производства снизятся хоть на четверть процента, я тебя уволю! » - крикнул он, когда я уже выходил из кабинета. А через пару дней из головной конторы мне позвонил экономист (давний друг по деловой переписке) и предупредил: «Под тебя копают. Подняли диплом, проверяют специализацию факультета, названивают бывшим работодателям. Для японцев несоответствие специализации диплома и занимаемой должности– это основание для увольнения. Держись». Вот сцуки узкоглазые – отчего-то разозлился я. Тогда я еще не знал, что всего через месяц Миядзаки-сан будет хвастаться перед очередной японской делегацией, что на него работает специалист, который раньше проектировал русские самолеты.

Тем временем ситуация стабилизировалась, и наши показатели плавно и неуклонно поползли вверх. Я был посредником между русской и японской сторонами. Наши добровольно указывали сомнительные блоки, и мы их списывали на тестирование, экономя на случайных выборках для теста и блокируя возможность попадания брака клиенту. Мои упаковщицы стали улыбаться, а сервис-инженеры перестали заливать стресс кофе.

Мы стали сближаться с Макото. С противоположных полюсов мы шли навстречу друг другу. Он становился мягче, я - жестче. На деле Макото Миядзаки оказался невероятно щедрым, мудрым, эрудированным и интересным человеком. Он учил нас рисовать и расшифровывать иероглифы, рассказывал о четырех алфавитах в японском языке, заказывал неведомых рыб из Японии, показывал, как правильно готовить и есть креветки, учил особой гимнастике. Он ел репчатый лук как яблоко, приговаривая «Осень похош на наш имбир! ». Обожал борщ и оливье. Он двадцать лет прожил в России, его три сына выросли без него, Макото летал в Японию всего дважды в год - на новогодние праздники и две недели в июле. Ему было 63, когда его руководство наконец предложило вернуться на родину и продолжить работать на местном предприятии, или уйти на пенсию. Он отказался. Он сказал, что больше не может работать с японцами. Он будет работать с русскими.

красивый и молодцеватый офицер с молодой девушкой. Они постояли, послушали, и офицер внезапно - то ли воевал в

"японскую", то ли показать себя хотел перед девушкой - кинул в шляпу юноши аж целый серебряный рубль. Самый большой гонорар для уличного музыканта за все время его выступлений. Молодой Утесов захотел как-то по-особенному отблагодарить щедрого офицера и сделал это на французском:

- Гран мерси, месье! - И запомнил этот случай навсегда.

Прошли годы, и - уже после революции - все еще молодой, но уже популярный музыкант Леонид Утесов приехал с женой в Париж как турист. Он был поражен нищетой, в которой жила большая часть русских эмигрантов. И, как-то гуляя с женой по французской столице, Утесов наткнулся на уличного скрипача, игравшего вальс "На сопках Маньчжурии".

Приглядевшись, он узнал в музыканте того самого красивого и щедрого офицера из своей юности - уже сильно сдавшего и, похоже, сильно опустившегося. Леонид был стеснен в средствах, но решил дать ему - просто не мог не дать - несколько франков, но вдруг обнаружил в кошельке неведомо как завалявшийся там царский серебряный рубль (уже в ту пору намного поднявшийся в цене). Он бросил монету в шляпу музыканта.

Тот, увидев царский рубль, прекратил играть, долго вглядывался в лицо

Леонида и наконец улыбнулся:

- Большое спасибо... Или вернее - гран мерси, месье.