Смешные истории

что это она мне позвонила. Она сказала, что это другое.

Я стоял с двумя трубками, у меня подгорало, и я подумал: а мне кому позвонить? И понял, что некому. Все, кому я мог бы, в эту минуту тоже стояли у плиты с двумя трубками. Мы — те, кому звонят.

Нас называют поколением Х. Буква как в анкете, где не нашлось подходящей графы. У бумеров есть биография, у миллениалов пресса, у зумеров всё остальное, уже и альфы какие-то подрастают. А нам выдали крестик и забыли. Хотя если честно посчитать, кто кому что должен, нам полагалось бы не имя, а памятник. Желательно при жизни, пока есть кому посмотреть.

Начиналось всё, впрочем, мирно. У нас во дворе ключ носили на шее, на шнурке от ботинка. Не потому, что родители были плохие, а потому, что они были на работе, а мы были большие. В семь лет большие. Вот с этого "большие", по-моему, всё и пошло.

Родители наши жили в мире, где завтра было известно заранее. Институт, распределение, оклад, очередь на квартиру, через двадцать лет ордер. Цена была выбита прямо на вилке и напечатана на обложке книги, потому что никому не приходило в голову, что она может измениться. Денег у этого мира не было, зато было расписание. Государство, конечно, было сволочное, но хотя бы притворялось, что мы ему нужны.

Потом расписание начало сбоить. Сначала это было даже весело. По телевизору человек в очках молча водил руками, и вся страна ставила перед экраном трёхлитровые банки — заряжать воду. Бабушка заряжала, мама заряжала, мы смеялись, но пили.

Водку выдавали по талонам, сахар по талонам, за ними стояли с паспортом, и талоны на водку были твёрже рубля — ими расплачивались с сантехником. Мы варили джинсы в кастрюле с белизной, чтобы вышло "как фирменные", и ходили в видеосалон в подвале, где Шварценеггер говорил гнусавым голосом с прищепкой на носу. В программе "Взгляд" впервые сказали вслух то, о чём на кухнях говорили шёпотом, и родители сидели перед телевизором с таким лицом, будто им читают их собственный диагноз.

А потом расписание кончилось совсем. И выяснилось, что взрослые в семье теперь мы — вчерашние школьники с ключом на шнурке. Отец-инженер неделю молчал, потом поехал в Польшу с клетчатой сумкой. Доцент с соседнего этажа копал картошку на шести сотках, и это была не дача, а продовольственная программа.

Начальник цеха искал цех, цеха не было. Маме на заводе зарплату выдали хрустальными вазами, и она ездила менять их на рынок — ваза на мешок сахара. В ларьке у остановки продавали спирт "Рояль", "ножки Буша" и ликёр "Амаретто" одного цвета с ликёром и с ядом. А главное, исчезло то, чем родители дорожили больше зарплаты: уверенность, что послезавтра будет как вчера.

Деньги мы меняли столько раз, что перестали к ним привязываться. Сначала за три дня надо было успеть сдать сторублёвки, потом нули на купюрах росли быстрее, чем мы успевали их считать, потом нули отрезали обратно.

Сбережения родителей, те самые, "на чёрный день" сгорели вместе со сберкнижкой, и чёрный день наступил именно поэтому. Каждому выдали по ваучеру и объяснили, что это две "Волги"; у большинства он ушёл за бутылку. Потом мы сами отнесли первые заработанные деньги в красивый офис с рекламой по телевизору, и офис исчез вместе с рекламой.

Мы единственное поколение, которое умеет в уме переводить любую сумму в доллары, в зарплаты и в квадратные метры одновременно. Это не талант, это травма.

Мы выкрутились. Не все одинаково, но выкрутились. Научились считать деньги, договариваться, начинать с нуля во второй и в третий раз.

В тридцать переучились с кульмана на компьютер, в сорок писали первое в жизни резюме и объясняли двадцатипятилетней девочке из отдела кадров, чем занимались последние двадцать лет.

В пятьдесят освоили видеозвонки, электронные подписи и слово "онбординг". Каждые десять лет мир объявлял, что всё, чему мы научились, больше не нужно, и мы шли учиться заново.

И усвоили главное правило: никто не придёт. Ни государство, ни профсоюз, ни добрый дядя. Если проблема твоя — тебе и решать.

Теперь нам за пятьдесят, и у нас два фронта. Сзади — стареющие родители, которые до сих пор ждут от жизни порядка, справедливости и благодарности, потому что им так обещали. Мы водим их по врачам, объясняем, почему лекарство из рекламы не поможет, и втайне заводим им карту, чтобы пенсия не лежала под матрасом. Впереди — дети, у которых есть личные границы, травмы, выгорание, ресурс и ещё десяток слов, за которые нас в их возрасте отправили бы в комнату подумать.

Я утрирую, конечно. Но когда слушаешь, как двадцатилетний человек устал от токсичного окружения, невольно вспоминаешь, что в десять ты сам грел себе суп на газу, в двенадцать стоял за молоком с бидоном, а в пятнадцать кормил ужином всю семью. И никому, ни тебе, ни маме, не приходило в голову называть это подвигом. Это называлось "большой уже".

Так мы и застряли посередине. Должны вверх, должны вниз, должны государству, которое вспоминает о нас, когда нужны налоги. Родители вырастили нас с таким чувством долга, что им можно колоть дрова. Дети научились прекрасно объяснять, где проходят их границы. Наши границы потерялись где-то во время перестройки, вместе с вкладами в сберкассе.

А жаловаться мы не умеем. Нас учили обратному. Упал — вставай. Заболел — таблетку и на работу. Устал — отдохнёшь на пенсии. Если доживёшь.

Мы, кстати, единственные, кто ходил к врачу бесплатно, потом платно, потом по страховке, потом снова платно, и так и не понял, в какой из этих систем его, собственно, лечили.

Иногда я думаю, что наше поколение так и уйдёт: не от болезней и не от старости, а от усталости. Просто кончится завод. Слишком долго были взрослыми — за себя и ещё за троих.

Хотя нет, не сразу. Сначала доделаем. Досмотрим родителей, доучим детей, раздадим долги, починим то, что сломали другие. И только потом ляжем. С чувством выполненного долга — единственным чувством, которое нам точно разрешили.

И будет нам рай. А в раю — наш двор. Ключ на шнурке, никто не спрашивает, где ты был до десяти вечера, пиво отпускают с тринадцати лет, курить можно в поездах, самолётах и концертных залах, и никто ничего от тебя не хочет. Ни родители, ни дети, ни государство. Телефоны там не ловят. Оба.

Только денег там у нас не будет. Думаю, это предусмотрено специально. А то ведь опять кому-нибудь отдадим.

даже записывать не надо". Я спрашиваю: "А почему? "Она говорит: "Ты что! это же Куликовская битва! 1380-й год! "Ах, ну да, конечно, какой я тупой... Вот. Ну, я очень волнуюсь перед свиданием. Мне лет двадцать было. Побрился-оделся-надушился, купил цветы, вино и торт — и когда приехал — а там от метро еще на автобусе пяток остановок — в общем, дошел до ее дома и вспомнил, что намертво забыл год, когда Дмитрий Донской ввалил Мамаю...

И вот представь себе: вечер, ветер дует, народу на улице раз-два и обчелся, темнеет — и вот по этому пейзажу мечется дурак с букетом, тортом и бутылкой в кармане плаща, подбегает к случайным прохожим и спрашивает:

— Простите, а в каком году была Куликовская битва? "

Ну хорошо.

Посмеялись.

А чем дело-то кончилось? Хоть кто-то из прохожих помнил год Куликовской битвы? Мальчик попал к девочке или нет?

Тут своя история.

Бедный мой друг метался по микрорайону, пугая старушек, которые были похожи на учительниц, и дяденек инженерского обличья. Но никто не знал родной истории!

Отчаявшись, он вдруг увидел паренька пэтэушного вида.

Подошел, нарочно наглым и даже приблатнённым голосом спросил: "Зёма, курить есть? "Тот дал ему сигарету. Он прикурил, затянулся, сплюнул и сказал:

— Тут [м]ля на спор спросили, когда была эта, ну типа Куликовская разборка?

— Один три восемь ноль! — сказал парень.

— К Ленке, что ли, идешь?

эту муторную, тошнотную дорогу.

Вдруг, среди леса, без видимых причин, автобус начал сбавлять ход, прижался к обочине и наконец остановился.

Бородатый водитель вылез из-за руля, вошел в салон и принялся нежно будить старика спящего на переднем сидении.

Старик проснулся, покрутил головой и увидев перед собой водителя, испуганно спросил:

— Что? А?

Бородатый водитель протянул деду паспорт и сказал:

— На вот, возьмите, к сожалению, вам придется выйти здесь, мне сообщили, что сейчас будет проверка, так что дальше я вас не повезу. Пойдемте, багажное отделение открою, баулы свои заберете.

Старик затрясся мелкой дрожью:

— Ну, ты что? Как так? Мы же договорились. Куда ж я выйду среди леса, да еще и с четырьмя сумками? Я же сказал тебе, что в Краснодаре меня сын встретит, он и заплатит за проезд. Вот же мой паспорт в залог. Не будь таким черствым, ну нет у меня денег, ну так получилось, с кем не бывает.

— Уважаемый, я все понимаю, но дальше не повезу, при всем уважении, у меня тоже семья, дети, не хочу я из-за вас работу терять. Я бы и бесплатно вас довез, мне не жалко, но тут такое дело — контроль. Давайте, поднимайтесь, не задерживайте, у меня график.

Некоторые пассажиры проснулись и попытались поднять голос за деда:

— Ну, ты что? Куда же он пойдет? Лес кругом, да еще и без денег. Ну, будь ты человеком, не трогай старика, говорят же тебе – "сын встретит, заплатит". Что, паспорт двух тысяч не стоит? Ты посмотри, какой дождь на улице.

Дед, чуть не со слезами на глазах, с трудом выкрутил с пальца обручальное кольцо и протянул водителю:

— Мало тебе паспорта? Вот, возьми в залог обручальное кольцо.

Водитель аккуратно поднимая старика за локоток, ответил подчеркнуто ласковым голоском:

— Ну, что вы? Зачем мне ваше золото? У меня автобус, а не ломбард. Есть билет – едем в Краснодар, нет – выходите тут.

Дед совсем сник, надел обратно кольцо, спрятал паспорт, достал из кармана две тысячи рублей и со вздохом протянул их водителю:

— На вот, последние, забирай, кровопийца. Теперь сутки голодать придется, а мне нельзя, у меня сахар в крови.

Водитель отвел руку с деньгами и все тем же ласковым голосом ответил:

— К сожалению, ничем помочь не могу, я не торгую билетами. Нужно было на автовокзале в кассе купить, тогда и ехали бы сейчас как все. Давайте, проходим, проходим на выход, вы людей задерживаете.

…Через минуту автобус уже отъехал от безымянной обочины, оставив после себя растерянного деда с четырьмя большими сумками.

Ропот возмущенных пассажиров не прекратился, а только нарастал.

Водитель, чтобы перекрыть эти революционные голоса пассажирской солидарности, взял микрофон и весь салон наполнился его голосом, только вот голос уже был не прежний ласковый, а ликующий, почти переходящий на крик:

— Что, пожалели эту старую сволочь?! Ну, так слушайте, я вам расскажу: полгода назад, этот дедок, вот так же как сегодня подошел ко мне и со слезами на глазах попросил довезти его до Краснодара – "Денег нет, вот возьми паспорт в залог, а по приезде меня сын встретит, так сразу и отдаст".

Ну, думаю – отчего же не помочь старику? Взял в залог паспорт и сам, за свои кровные купил этой суке билет.

Приехали в Краснодар. Действительно – встречает сын – сержант милиции. Подходит и говорит:

— Паспорт этого гражданина у тебя?

— У меня, только он мне должен две тысячи, вот билет.

А мент и говорит:

Засунь себе этот билет и давай сюда паспорт, пока я на тебя наручники не надел за вымогательство!

Потом со всей дури, так херакнул меня дубинкой по ноге, что я потом еле обратно до Москвы доехал.

А сегодня, спустя полгода после того случая, этот старый козел опять ко мне подошел, видимо не узнал, я ведь раньше без бороды был…

Ну, что, еще кому-нибудь жалко этого бедного дедушку…?

в наморднике, на жестком поводке и подальше от пешеходных тропинок, чтобы не пугать пешеходов. Раз по осени и я за ними увязался. Пиво пил, поговорить хотелось, а Саня как раз с Джеком прогуляться собрался. Идем. А тут свадьба. Собачья. Одна с@чка и кобелей штук десять. Конечно и у Джека основной инстинкт сыграл. Рванул у Санька из рук пару раз поводок. Да не тут-то было. Посмотрел обиженно на хозяина. А я возьми да ляпни, мол, слушай, Сань, а кобелей-то кастрировать можно? А то, говорю, Джека-то видимо придется того. Все равно он у тебя не породистый. На вязку вряд ли кто-то позовет, а к дворнягам ты его не отпускаешь. А так глядишь, все меньше гормонов будут ему кровь будоражить. Что ответил мне Саня, я уже и не помню. Но вот взгляд Джека после моих слов, стал какой-то странный. Хотя почему странный? Очень даже не странный, а такой укоризненно-осудительный. Как будто понял все. Но время шло и все забылось. А в прошлую субботу Санькина семья, меня и иже с ними, на день рожденье пригласили. Иркино тридцатишестилетие отмечать. Ну, в общем, скромная такая домашняя вечеринка, с хорошим столом. И все бы ничего, если бы в кругу приглашенных не было двух Иринкиных сослуживец. Одна красавица блондинка-хохотушка, а вторая жгучая и очень эффектная брюнетка. Ну, вот жахнули мы по первой, а потом еще и по второй и понял я, что обеих их хочу. Конкретно хочу! И пусть даже не одновременно. Ну, а после третьей я стал распространять в пространстве любовные флюиды.

Бросаться репликами и каламбурами, рассказывать о своем героическом прошлом и настоящем. В общем, вел себя так, как должен вести себя настоящий самец. Потом пропустили по четвертой и пятой, а потом… Потом сдвинули в сторону стол и начались танцы. Где уж конечно я приглашал, то одну, то вторую, а один раз походу даже обеих сразу. Вечер удался. Хотя…

О чем это я? История ведь о Джеке. А он в это время лежал на своем коврике в прихожей и лениво наблюдал за бардаком, который творился на подконтрольной ему территории. До поры, до времени. Встал он со своего половичка, как раз в тот момент, когда я с блондинкой танцевал медленный, но довольно страстный танец. Пройдя несколько шагов, он беспардонно втиснулся между мной и ею, развернулся полубоком, открыл свою огромную пасть и ухватил меня за…, как бы это помягче написать? ,

…за мотню штанов что ли? Не сильно, но довольно вразмумительно. При этом пасть он свою не сжимал, а просто так держал и все. Не забывая при этом довольно ехидно смотреть мне в глаза. И в этих глазах, попутно со стекающим с моей спины потом, я читал вопрос. Какой? Ну, думаю, все уже догадались.

Говорят, что у человека перед смертью, перед глазами проскакивает вся его жизнь. Мне смерть в тот момент не грозила, но в моей памяти четко всплыла картинка трехмесячной давности. Картинка той прогулки и разговора о кастрации. Гадом буду, Джек только этого и ждал, когда я вспомню. Стоило этому мелькнуть в моем сознании, он развел челюсти и так же спокойно ушел на свое место.

В общем, все закончилось довольно благополучно, если не считать того, что сейчас я и при домашнем коте, стараюсь лишнего не сболтнуть…

хотите". Все согласились ему помочь, а между собой договорились проучить его.

Начинается спектакль. Наш герой быстро проговаривает свои слова, поспешно все делает, а остальные наоборот: размышляют перед своей репликой, не спеша двигаются по сцене. Антракт. Злосчастный актер опять всех обходит, говорит, что да, они славно пошутили, но пора с этим кончать, т. к. у него действительно важные дела и он опаздывает.

Второй акт. Все остается как раньше: опять один из актеров торопится, а остальные — наоборот. После второго акта он уже ни к кому не подходит, обиделся. В начале третьего акта должно произойти следующее: после того, как обнаруживается, что он предатель, его должны вывести за сцену и там расстрелять. Но в решающий момент его собеседник (вместо приказа о расстреле) достает пистолет и, со словами "Умри, несчастный!" стреляет в него. Весь фокус заключается в том, что если кого-нибудь "убивают" прямо на сцене, то ему придется лежать на этой сцене до конца акта, т. е. еще много времени. Поэтому, после выстрела наш герой сгибается и начинает медленно ИДТИ К ДВЕРИ. Тогда другой выпускает в него всю обойму. Наш герой дергается на каждый выстрел, но ПРОДОЛЖАЕТ ИДТИ К ДВЕРИ.

Тогда от стены отделяется автоматчик и дает очередь по несчастному.

Дергаться уже нельзя. Тогда он падает и ПОЛЗЕТ. Но главное было впереди.

Они дали ему уползти. Да, да! Потом они бросились за ним, схватили за сценой, принесли, бросили на пол и сказали "Сдох, собака!". И ему все-таки пришлось лежать на сцене весь третий акт.

тут сказать — советская военная классика. Гибель трёх главных героев при выполнении боевого задания в финале картины навсегда запомнилась зрителям и заставила сжаться их сердца. Создателям картины: сценаристу Владимиру Кунину, оператору Александру Чирову, повезло. Да-да, повезло, потому что руководство "Ленфильма" не ожидая от проекта режиссёра-дебютанта чего-то значительного и в процесс работы почти не вмешивалось. Однако, в какой-то момент директор киностудии Илья Николаевич Киселёв всё-таки посмотрел отснятый Бирманом материал и знаете что? Ему понравилось. Понравилось почти всё кроме финала.

— Наум Борисыч! — обратился Киселёв к молодому режиссеру.

— Всё здорово... вот только понимаете, как бы вам объяснить, мы снимаем хороший, важный, патриотический фильм. Наши герои — отличные ребята, интеллигенты вынужденные взять оружие для защиты родины и настоящие герои. Ну зачем ты так жестоко с ними? Зачем ты их в финале убиваешь? Я предлагаю другую концовку. Представь себе: последний бой, наш экипаж против десяти нацистских фокеров. У парней кончились боеприпасы, горючее на исходе. Их подбивают, бомбардировщик горит, падает вниз. Но в последний момент наши ребята выпрыгивают используя парашюты. Ведь у них есть парашюты? Ну вот! Они медленно летят под белыми куполами, садятся на лесную полянку. Тишина, лес, земляника, как будто нет войны. Они достают махорку, скручивают самокрутку, раскуривают её, передают друг другу. Играет музыка, камера отъезжает. Конец фильма. Как тебе?

Бирман Наум Борисович

— Понимаете, мы их убиваем не потому, что не любим, — поправив очки в роговой оправе вежливо ответил директору Бирман.

— Всё как раз наоборот. Они погибают, потому что они такие прекрасные, талантливые, добрые и веселые ребята. Они вроде как созданы для жизни. Именно такие часто гибли на войне первыми. В этом — главная мысль фильма, его сила.

— Понял, не дурак! — говорит Илья Николаевич.

— Тогда предлагаю компромисс: пусть спасется хотя бы один. Например Серега Архипцев, самый из них положительный, взрослый, тот что командир! Самолет горит, идет вниз, в последний момент Серега выпрыгивает и выживает! Нравится?

— Так не бывает, — снова без тени раздражения объясняет Бирман.

— Он же командир, а командир оставляет боевую машину последним.

— Тогда пусть спасется балагур, которого играет Олег Даль, — настаивает директор.

— Самый веселый и обаятельный! Тоже будет неплохо! Согласен?

— Он не может спастись, — помотал головой режиссёр.

— Да почему?

— Он стрелок-радист. И находится в отдельном отсеке. У него нет люка. Если самолет подбит, всё, считайте он — смертник.

— Понял, не дурак! Кто у них там третий?

— Третий? Третий Веня Гуревич. Еврей. Музыкант.

Киселёв который конечно читал газеты и слушал новости прекрасно знал о сложностях международной обстановки, знал о разразившейся на Ближнем Востоке Шестидневной войне и конфликте Советского Союза с Израилем.

Нервно пройдясь туда-сюда по кабинету мимо молодого режиссёра, он резко разрубил ладонью воздух приняв тяжёлое решение:

— Ладно, черт с тобой! Раз так хочешь пусть гибнут все!