Смешные истории

сами дрейфовали по странам Азии, где на пару валялись на пляжах и рисовали диковинные ведические пейзажи с храмами и джунглями.

Войдя тогда к нам, Настя кротко взглянула на меня своими синими глазами и, укоризненно покачав головой, переставила мои, стоявшие в беспорядке ботинки, носками друг к другу.

— У добрых-то людей так, — терпеливо, как маленькому, пояснила она на мой недоумённый взгляд, — чтоб голова не болела.

Жена в тот день как раз собралась пройтись по магазинам, оставив меня сидеть с девочками до вечера.

— Сперва пусть поиграют, — подробно инструктировала она меня, —- потом своди их во двор погулять на часик, а после покорми. Устанут — пусть поспят.

Я, признаться, загрустил. Провести весь день, смотря сразу за двумя детьми, означало для меня просто египетскую работу, но деваться было некуда.

Наша Даша, игравшая с подаренным ей накануне "бэбиборном", гостье тоже не очень-то и обрадовалась. Умудрённая горьким опытом детсадовских разборок из-за игрушек, она с подозрением посматривала в её сторону, держась настороже. То, что незнакомка начнёт сразу претендовать на её новое сокровище не вызывало у неё никаких сомнений.

Настя же действовала совершенно по-другому. Спокойно присев и молча понаблюдав за дочкой минут десять, она неслышно подошла к ней сзади:

— Голубушка ты моя, — мягко проворковала она, ласково приобняв её за плечи, — позволь и я поиграю... а тебе, вот, пирожок, — развернула она принесённый с собой пакет.

Дочка, приготовившаяся защищать свою собственность до последней капли крови, от неожиданности опешила и безропотно разрешила гостье забрать "бэбиборна" к себе на руки. Более того, сроду не евшая никакой домашней выпечки, она послушно сжевала пирожок с капустой, глядя, как её бэбику стригут ногти и укладывают спать.

"Бэбиборн" перед сном капризничал и даже плакал, на что Настя резонно заметила:

— Побольше поплачет, поменьше поссыт.

Как только кукла, по их общему мнению, заснула, я поставил им диск с телепузиками, что особенно понравились нашей гостье.

— Чисто ангелочки, — всплёскивала она от умиления руками, не забывая при этом кормить дочку очередным пирожком:

— Кушай, кушай, совсем ты у меня бледная как спирохета...

Потом, когда кончились и пирожки, и мультики, мы стали собираться на прогулку. Причём собирать детей и не пришлось, Настя прекрасно с этим справилась без меня. Нарядив себя и Дашу, она сказала "с Богом" и мы отправились во двор. Там она также без труда взяла под контроль всю детскую площадку, не оставив мне и другим родителям ни единого шанса самим присматривать за детьми.

— Мальчик, ма-а-альчик, чего ты носишься, как лыска? — то и дело доносилось из песочницы.

— Что сказал? Сейчас песком накормлю! Не кричите, девочки — милиция приедет! А, ну-ка, слезь с дерева, махновец!

Девочки ожидаемо собрались возле нового "бэбиборна", но Настя решительно разогнала всех дочкиных дворовых приятельниц.

— Видали таких, — категорично заявила она ей, — подружки-подлюшки… им только дай чего… У бабушки тоже такие есть, до сих пор банки с-под варенья не возвращают...

За обедом убедив дочку, что, если она не доест, каша будет за ней бегать, она каким-то волшебным образом заставила её умять две полных тарелки нелюбимой манки. Чему я, привыкший уговаривать съесть хоть ложечку, был также немало удивлён.

В общем, вернувшись к вечеру, супруга застала у нас полную гармонию. Я, нисколько не устав от детей, занимался какими-то своими делами, а девочки дружно штопали старые колготки на взятой у меня лампочке.

Когда жена повела Настю домой, дочка даже позволила ей взять ночевать "бэбиборна" к себе, и та уходила довольная:

— Спасибо, добрые вы люди, мы с бабой сонник ему почитаем, посумерничаем, — она обулась, оглянулась на нас у двери и с чувством повторила:

— Какие добрые люди!

и т. д. Я вяло кивал и убивался. Наконец слух о моих терзаниях дошел до Леонида Васильевича Маркова, и он призвал меня для разговора.

— Малыш, — сказал он, мягко полуобняв меня за плечи.

— Я слышал, что у тебя там что-то родилось?

— Да! Вот!.. — и я поведал ему о своих терзаниях.

— Дурашка! Сколько тебе лет?

— Двадцать четыре.

— Мило! Представь себе, что у тебя дочурка. Проходит каких-нибудь семнадцать лет, ты сидишь дома, уже несвежий, лысеющий Шурик, и ждешь с Таточкой свою красавицу Фиру.

А Фиры нет. Она пошла пройтись. Ее нет в двенадцать, в час, в два. Ты то надеваешь, то снимаешь халатик, чтобы куда-нибудь бежать, и вдруг звонок в дверь. Вы с Таточкой бросаетесь открывать. На пороге стоит лучезарная, счастливая Фира, а за ней стою Я! "Па-па, — говорит она, — познакомься, это Леня".

Ты втаскиваешь ее в дом и в истерике визжишь все, что ты обо мне знаешь и думаешь! "Папочка, говорит она, — ты ничего не понимаешь: я его люблю". И я вхожу в твой дом. Малыш! Тебе это надо?

(или они на нас, сразу не поймёшь) — дай мелочи... а не пойти ли вам всем куда-нибудь... а мы сейчас тебя закопаем... ОХРАНЯЙ (это я собачке). Сам встал спиной к стене дома. Далее всё повторялось каждые полгода (видимо, у них — сезонные обострения псих. заболеваний): 12-15 пьяных и безголовых товарищей пытаются прорваться ко мне, цуцик РАБОТАЕТ на дистанции поводка (2 метра), клацает 5-и сантиметровыми клыками, иногда доставая мясо наиболее глупых нападавших. Я спасаю шайку от полного разгрома, не спускаю друга с поводка, вызываю полицию. Приезжают служивые. Шайка дружно начинает плакать: мы стояли, курили, а этот.... пик... пик... пик, сразу натравил на нас собаку. К полицаям в машину набились пострадавшие, я с псом поехал в своей машине. В комиссариате опять цирк: они — несчастные, покалеченные, а я — злодей. Чую, могут "пришить дело", ведь пёсик покусал людей, а у нас с этим строго. Я предложил окончить спектакль (зрителей, довольно плотно стоявших вокруг меня, было много): 7-8 "служивых" и 5-6 "пострадавших) просто: полицейским сказал — смотрите, и дал другу команду "рядом" (выполнена безукоризненно) и отстегнул поводок. Полицаи слегка напряглись... Спрашиваю: детки, как я натравливал на вас собаку? Ты грязно ругался и орал "ФАС" и "КУСАЙ". Я громко говорю ФАС, Кусай... А псина сидит на месте, как глухой. Видя такое, полицаи заулыбались. Несмотря на все старания "молодёжи" (размахивания кулаками перед мордой пса, крики, топание ногами), друг сидел, как каменный, демонстративно отворачиваясь от мощного запаха перегара. Никто из гопников не знал, что мой пёс может напасть только при команде "возьми". Полицаи нас отпустили, а "пострадавшим" "выписали" за мелкое хулиганство. Так повторялось каждые полгода, 9 лет (всё-таки, какие гопники тупые!).

И только, когда мой друг (после почти рекордных 14 лет) ушёл в поля вечной охоты, а у меня появился опять эрдель, гопники почему-то перестали цепляться ко мне. Они до сих пор уверены, что у меня - тот же самый пёс (больше 20 лет! , ну, тупые).

Она заперлась в имении Полотняный Завод и два года не показывалась в Петербурге. Думала, что уехала из столицы навсегда. Но дети подрастали, а в деревне не было приличных учителей. И ей пришлось возвращаться. В 1839 году она написала Вяземскому, что готова терпеть любые пересуды, только бы сыновья и дочери получили образование.

Денег у неё катастрофически не хватало. Царь погасил долги Пушкина — девяносто четыре тысячи рублей, назначил вдове пенсию в одиннадцать тысяч в год, и оплатил учебу её детей. Но расходы всё равно превышали доходы на триста рублей ежемесячно.

Когда опекунский совет передал вдове пятьдесят тысяч за посмертное издание сочинений мужа, она не взяла ни копейки. Всё отложила детям. Вяземский тогда заметил, что она могла бы жить безбедно, но предпочла строжайшую экономию. Из Михайловского она писала брату, что сидит в обветшалом доме без гроша, и сегодня у них нет даже чаю и свечей.

В свете Наталья Николаевна появилась только через шесть лет. Не ради удовольствий — она писала сестре, что дети не должны расти в тени. Чтобы выходить в люди, требовались наряды. Выручила тётка Загряжская, оставившая в наследство гардероб фрейлины: платья, меха, кружево, шелковые чулки, перчатки, страусовые перья. Всё это перешили по моде — благо за шесть лет фасоны не слишком изменились, те же атласные лифы и пышные юбки на жёстких чехлах.

Современники вспоминали, что она держалась с той же естественностью, что и в юности, когда понравилась Пушкину. Но никто из петербургских кавалеров не решался посвататься. Причина была очевидна: четверо маленьких детей. Наталья Николаевна говорила твёрдо — кто считает её детей обузой, тот ей не муж.

Генерал Пётр Ланской появился в её доме случайно. Принёс письмо и посылку от брата. Получил приглашение бывать. Ему перевалило за сорок, семьи не было. Родственница Идалия Полетика как-то пошутила, что единственная женщина, способная составить его счастье, — Наталья Пушкина. И попала в точку. Ланского не пугали чужие дети — он сам вырос в большой семье. Наталья Николаевна присматривалась, как он обращается с её детьми, и осталась довольна. Когда он сделал предложение, она согласилась. Пушкин когда-то назначил ей срок вдовства в два года, просил выбрать детям доброго отца. Она превысила срок втрое, но выбор сделала верный.

Обвенчались тайно без пышного приёма 16 июля 1844 года. Перед алтарём Ланской сказал, что не обещает ей богатства, но даст честное имя и заботу. Впервые за шесть лет она улыбнулась по-настоящему.

Супружество продлилось почти двадцать лет. К четырём Пушкиным добавились три дочери Ланских. Плюс пять осиротевших племянников Петра Петровича. Плюс дети друзей, которые жили у них по выходным. Всего в доме обитало четырнадцать ребят. Наталья Николаевна называла свой дом пансионом. Ланской искренне любил эту ораву, несмотря на вечный хаос. Дочь Александра вспоминала, что отец входил в детскую с сияющим лицом.

Наталья Николаевна заранее переживала о приданом для пяти дочерей и о деньгах для сыновей на военной карьере. Ланской сдержал слово — определил Александра и Григория Пушкиных в Пажеский корпус, самое привилегированное учебное заведение, а потом взял служить в свой полк. Старший сын поэта дослужился до генерала, младший — до подполковника.

Генерал обожал жену. С возрастом её красота почти не увяла — в сорок четыре года она всё ещё была стройна и изящна. Когда Ланской попросил дочерей заказать новый портрет Натальи, художник Лаш, договариваясь с ними, представлял себе добрую толстую старушку. Увидев Наталью Николаевну, он отказывался верить, что накануне разговаривал с её взрослыми дочерьми.

Ланской сделал жену полной хозяйкой дома и доходов, оставив себе лишь небольшую сумму на личные нужды. Хозяйствовать экономно она так и не научилась — не умела с Пушкиным, не научилась и с Ланским. Всё, что не касалось детей, было для неё на втором плане.

По долгу службы генерал часто уезжал. Они вели переписку, похожую на почтовый роман. Он осыпал её признаниями, она была сдержаннее — говорила, что их возрасту больше подходит спокойное чувство, а не страсть. Но в письмах проскальзывали "мой прекрасный муж", "дорогой Пьер", "душа моя". Они думали, что времени впереди много.

Но Наталья Николаевна начала таять, как свеча. Ланской возил её по курортам Германии, Швейцарии, Франции. Целый год врачи пытались вытянуть её. Вернувшись в Россию, она поехала к старшему сыну на крестины внука — третьего Александра Пушкина. В дороге простудилась. Шесть суток Ланской не отходил от постели, пока врачи не сказали, что её часы сочтены. Дочь Александра писала, что отец содрогнулся, когда услышал приговор.

Наталье Николаевне шёл пятьдесят второй год. Ланскому было шестьдесят четыре.

Он не подал в отставку — остались три дочери на выданье, нужны были деньги. Вскоре они вышли замуж за офицеров-кавалергардов. Падчерица Наташа Пушкина уехала за границу, оставив Петру Петровичу двоих детей от первого брака. Девятилетняя Наташа и восьмилетний Леонтий называли его дедушкой Ланским. Он заменил им родителей, которые развелись в 1868 году.

Праздники и невзгоды все дети Пушкина и Ланского переживали вместе. Генерал ложился спать, окружённый портретами жены. Поутру открывал глаза и снова встречался с ней взглядом. Смерти он не боялся. Близкие слышали, как он, отходя ко сну, с облегчением говорил: "Слава богу, ещё одним днем ближе к Наташе".

те самые понедельники нам, как студентам, официально полагался так называемый учебный отпуск – работали до обеда, затем шли в институт решать дела по диплому. В один солнечный осенний понедельник, когда мы уже вышли с работы, позвонил научный руководитель, сказал, что заболел, встреча отменяется, приезжать в институт не нужно. Нет — так нет. С работы уже ушли, домой не охота, погода хорошая, пошли “по пивку” на небольшую площадь рядом с метро Кутузовская. Одно пивко, второе, третье... студенты-технари поймут. Уже часа три дня, сидим, треплемся о разной ерунде, на соседних скамейках отдыхают такие же любители посидеть с бутылочкой пива, вокруг выхода из метро суета. В этой суете как-то незаметно для выпивающих-отдыхающих появляются два человека с профессиональными видеокамерами. Внимание на них мы обратили тогда, когда стоящий неподалёку мужик сказал в рацию “начинайте”, и они с двух ракурсов стали снимать сцену: из метро выходит мужик с кейсом, встречается с другим мужиком, обменивает кейс на папку с какими-то бумагами, в этот момент из-за павильона метро выскакивают несколько ОМОНовцев с автоматами и в масках, валят этих мужиков на землю, надевают наручники, подобрав рассыпанные бумаги, уводят. Операторы с камерами, продолжая снимать, уходят вслед за ними. Мы, немного удивлённые этим зрелищем, решили, что это оперативники устроили какой-нибудь следственный эксперимент. Буквально через минуту мы забыли об этом “маски-шоу” и вернулись к прерванному разговору и недопитому пиву.

Нет, окончательно забыть про это не удалось, до сих пор помню. Дней через десять после этого начальник отдела в НИИ пригласил меня посмотреть кино. Эти бесконечные сериалы про ментов и следаков тогда только начинали набирать популярность, их смотрели все, кому нечего делать. А один дедулька из нашего отдела даже записывал их на видак. Он то кассетку начальнику и принёс. На экране эпизод: камера крупным планом обводит спешащих по делам, отдыхающих на скамейках и урны с кучей пустых бутылок. Киношники, наверное, специально не стали ставить софитов и прочей своей атрибутики, чтобы не спугнуть “естественную” массовку. На заднем плане в кадр попадает табло, висящее на крыше метро и говорящее о том, что сейчас три часа дня и какое-то там октября (понедельник). Далее та самая сцена захвата бандитов, кнопка “стоп” на пульте и любезно предоставленная ручка с бумажкой... пиши объяснительную, почему во время оплачиваемого учебного отпуска вы тут пиво жрёте литрами и, вообще, позорите лабораторию на весь НИИ. Выговор, лишение премии (тысяча с лих[рено]м рублей, в то время, как стипендия была чуть меньше трёхсот). Подфартили киношники. А я с тех пор, заметив что-то теле-киносъёмочное, обхожу это место на большом расстоянии.

связанную с недвижимостью, куда он и вбухал все свои бабки. Кризис грянул незамедлительно, и весь Генкин бизнес ушел в минус. Ушла в минус и жена, а после раздела их четырехкомнатной квартиры на Новом Арбате — ему достались две малогабаритные квартирки на окраине Москвы. Одну из них он решил сдавать внаем, чтобы пока как-то свести концы с концами – ибо обратно на работу ему все из-за того же кризиса в тот момент устроиться не довелось.

Но ведь и жилплощадь абы кому не сдашь. Снимет квартирку какая-нибудь милая русская девушка, а потом там склад с гексогеном найдут. Стал поспрашивать у знакомых. Откликнулась только Людмила из профильного министерства, с которой ему доводилось иметь дело по бывшей работе.

(Между прочим, эту Людмилу и я хорошо знал).

"Есть у меня достойная женщина, — объявила она; и продолжила, несколько смущаясь: — Но Вера тоже пострадала из-за кризиса. Ты хочешь двадцать пять тыщ, а она может предложить только двадцать. Но ведь от тебя жена ушла, и Вера могла бы, по договоренности, эти пять штук компенсировать, скажем, пару раз в месяц…"

Собственно, в Москве это был обычный вариант. Молодые квартирантки очень часто расплачивались с немолодыми хозяевами квартир отнюдь не деньгами.

Но Геннадий-то был мужик в самом соку и найти себе достойную партнершу на ночь мог и на безвозмездной основе.

С другой стороны, он был хоть и на мели, но и пять штук – невеликие бабки. А тут квартирантку по крайней мере знает его хорошая знакомая – можно не опасаться всяких неприятных неожиданностей. В общем, ситуация фифти-фифти.

"А сколько этой Вере лет? " – задал он естественный в данной ситуации вопрос.

"Двадцать девять тебя устроит? Накось, взгляни! " — И, к изумлению

Геннадия, она вытащила из своего клатча фотопортрет некоей блистательной бизнес-леди.

"Это Вера? – скептически усмехнулся он. – Впрочем, фотошоп еще никто не отменял".

"Не волнуйся, она и вживую ништяк".

"А чем Вера занимется? "

"Работает в нашей системе".

Тут Геннадию показалось, что он действительно ее вроде бы как-то где-то видел…

При знакомстве Вера оказалась милой, скромной женщиной лет на тридцать пять. Он сразу к ней почувствовал симпатию и с трудом себе представлял, как станет обставлять ceксуальный аспект их соглашения. Но все устроилось как-то само собой, легко и к взаимному удовольствию.

Через два месяца Геннадий все еще не мог найти работу, но и редкие ночи с Верой перестали его удовлетворять. Он решился на серьезную финансовую жертву и предложил скинуть ей квартплату до десяти тысяч, но встречи должны были быть еженедельными. Вера встретила его предложение с каким-то неопределенно-загадочным выражением на лице, но, не колеблясь, дала согласие.

А через месяц он понял, что не может без нее жить, и сделал ей самое что ни на есть официальное предложение.

Она вздохнула и ладонью взлохматила его волосы: "А жить мы на что будем, дорогой? А впрочем, я подумаю над твоими словами. Пока же, извини – у меня изменились обстоятельства, и я должна от тебя съехать. Ни о чем не расспрашивай, — закрыла она ему рот ладонью, — так надо. Если что – я тебя найду".

В отчаянии он предложил ей жить на его квартире совершенно бесплатно и без всякого ceкса, если это ее смущает, но последовал решительный отказ.

После чего Вера исчезла.

Саму эту историю мне рассказала Людмила, она же раскрыла и всю ее подноготную.

Вера была референтом министра в их министерстве – красивая свободная женщина, сделавшая приличную карьеру и при деньгах. Как-то она случайно увидела Геннадия, когда тот зашел в их ведомство по каким-то делам. Вера не привыкла ни в чем себе отказывать, и ей захотелось с этим парнем закрутить небольшой роман или попросту позаниматься ceксом. Она видела его с Людмилой, которую хорошо знала, и расспросила все что только возможно о нем. И изощренный ум Веры придумал вариант, при котором она как бы продавала свою любовь Геннадию, а на самом деле покупала его.

Людмила говорила, что, когда Вера в тонкостях проработала этот план, то просто визжала от восторга.

Для пользы дела (и чтобы Гена ее не узнал, поскольку все-таки мельком видел пару раз) она капитально сменила имидж. И сам ceкс с ним, и сама эта игра доставила ей просто чудовищное, ни с чем несравнимое удовольствие.

Ну и полнейший орг@зм был, когда он сделал ей предложение. Вера решила, что это прекрасный финальный аккорд блистательно разыгранной пьесы, и оборвала ее.

Прошла неделя, другая – и вдруг на тебе: Вера вспомнила, что Геннадий сделал ей официальное предложение… А ведь у нее все вроде бы есть –и деньги, и красота, но нет только надежного плеча, на которое она могла опереться в трудную минуту, нет по-настоящему любящего ее человека.

"Чего же я думаю, дура! " — И она попросила Людмилу передать Геннадию, что согласна стать его женой. Та понеслась с радостной вестью к своему приятелю. Тот, однако, потребовал объяснений. Людмила не видела смысла что-либо скрывать и подала всю ситуацию как розыгрыш.

Но Геннадий увидел здесь нечто иное – ему платили за любовь как обычной проститутке.

— Ну и чем дело-то кончилось? –нетерпеливо спросил я примолкшую Людку.

— Представляешь, он ТАКОЙ ЖЕНЩИНЕ – ОТКАЗАЛ. – И после паузы в сердцах сплюнула: — Придурок…