Смешные истории

красота, меня поражала одно обстоятельство: где бы эта девушка не появлялась, она всегда была со своей крошечной дочкой на руках. Маленькая девочка с синюшными губами и землистым личиком. Врожденный порок сердца. В свои 2 года девочка не ходила, трудно дышала полуоткрытым ротиком.

Мария хмурилась, сдерживая слезы: девочке давали не больше года жизни.

Жизнь покатилась своим чередом, мужа пригласили на работу в приморский город и я надолго потеряла из виду Марию. Слышала только, что из Америки приехала ее старшая сестра Рита и забрала Марию с дочкой с собой. Говорили, что пробивная Рита, якобы, удочерила племянницу и добилась для девочки в США дорогостоящей операции на сердце.

И вот месяц назад, спустя 25 лет я получила письмо от Марии. Она сообщала, что ее дочка Элиза едет в гости к больной бабушке и просила девушку встретить.

Каюсь, я ожидала увидеть худенькое слабенькое существо, а из дверей аэропорта, широко шагая, вынеслась рослая девица, стриженая и в шортах военного образца.

Со всей решительностью Элиза отмела все мои робкие попытки показать ей пляж и парки развлечений: "Я приехала к больной бабушке, а не отдыхать. Покажите мне, где автобус в поселок. "

До автобуса дело все-таки не дошло, мы поехали на моей машине.

Бабушка, худенькая, заплакала, встречая внучку. Была бабушка в каких-то опорках и отрепьях, очки перемотаны скотчем. Элиза нахмурилась.

Бабушка повела нас в дом. Оказалось, что своей комнаты у нее нет, старушка ютилась в кухне на топчане. Элиза нахмурилась еще больше.

Поднялись на второй этаж. Три просторных роскошных спальни, одна комнате оборудована под спортзал: маты и тренажеры. Брови Элизы встали буквой "V".

Вечером все дядья и тетки собрались во дворе. Сначала, как полагается, выставили угощенье, пили за здоровье бабушки и внучки. А позже начался главный разговор.

Как выяснилось, после смерти мужа бабушка осталась без кормильца, поскольку с пятью детьми никогда не работала официально. Небольшой бизнес мужа тут же прогорел и теперь дети, переругиваясь, по очереди ее кормили. Но. Бабушке потребовалась дорогостоящая операция на почках. И тут-то все и началось. Крик стоял на всю улицу. Немолодые, солидные, хорошо обеспеченные люди махали руками и доказывали, что именно сейчас они никак не могут выкроить эти немалые деньги.

И только Элиза молчала. Я видела, ее прищуренный взгляд и пальцы, все крепче сжимавшие сигарету.

Накричавшись, родственники разошлись, так ничего и не решив. А мы с Элизой вернулись в город.

Неутро мы отправились в банк, где был открыт счет на имя бабушки. Роясь в сумке, девушка досадливо бормотала, что только что закончила университет, платит кредит и много посылать не сможет.

Дома она меня удивила. Посыльный из интернет-магазина вручил ей нехилый такой электрошокер. В ответ на мой изумленный взгляд Элиза только усмехнулась: "Так надо".

Назад в поселок Элиза поехала одна: "Спасибо, я теперь дорогу знаю. "

А через неделю примчалась одна из теток с вытаращенными глазами.

Как выяснилось, Элиза решила вопрос с лечением бабушки радикально. В свое время дед и бабка построили большой двухэтажный дом на 400 кв. метров. В этом дома бабушка и жила вместе с младшим сыном и его семьей.

Элиза, с согласия бабушки, выставила дом в интернет на торги и за 2 дня его продала. Часть суммы пошла на бабушкину операцию, часть в банк под проценты, а на остальные деньги купила маленький уютный домик.

На вопрос ошарашенного сына: "А где мне теперь жить? " — девушка ответила лаконично: "Заработай".

Тетка трясла головой и ахала: "А теперь этот сын в больнице! "

Вот только тогда я и поняла, зачем Элиза купила электрошокер.

туда меня и определили. Это был класс скрипки. Шесть лет детства четыре раза в неделю приходилось заниматься тем, к чему душа ну никак не лежала. В хоре говорили, чтоб только рот раскрывала, но звуки издавать не рекомендовалось. В ансамбле — главное было смычком двигать со всеми синхронно. Почему не бросила — родители настаивали. Почему не выгнали — мама работала акушером-гинекологом. Но ребята были хорошие, в основном, из обеспеченных еврейских семей. Они старательно "пилили скрипку", как говорил герой Ликвидации, и демонстрировали мозоли на левом плече от скрипичных мостиков. Я же думала, что, пожалуй, можно и не резать опять ножом указательный палец на левой руке, можно просто его забинтовать, и с занятия отпустят!

Прошло уже больше четверти века, как я окончила ДМШ, исполнив на выпускном концерте песню про перепёлочку, которую, как правило, классе в третьем осваивают, но в самые трудные периоды жизни до сих пор снятся кошмары про экзамен по сольфеджио или "Икарус", который надо было брать штурмом с потертым футляром в обнимку.

А вот самая светлая история из области музыкального просвещения. Дружила я с девочкой, звали ее Наташа. Была она, как бы сейчас сказали, перфекционистка: отличница, председатель совета отряда, ну и играла замечательно. И добрая, предельно честная, светлый человек. Из таких пионеры — герои получались. Ещё отличалась тем, что в свои семь лет чётко знала цену деньгам, так как росла в рабочей многодетной семье. Она понимала, что 25 руб. в квартал — плата за обучение — существенная сумма для ее родителей. Ну вот однажды пришла она на сольфеджио очень гордая: папа в командировке, мама не может выйти на улицу, так как болеют малыши, а ей, старшей, доверили особо ответственную миссию. На последние до зарплаты три рубля надо было купить продукты по списку. Наташка чувствовала себя нужной, значимой и очень взрослой. Она нам показала коричнево-зеленую трешницу. Все завидовали, не деньгам, конечно, а степени доверия. Пошли мы с ней в гастроном после занятий. Она в карман — а там пусто. Нет кошелёчка с двумя кругленькими защелками сверху. Волна ее горя была такова, что сшибла меня с ног мгновенно: я заревела. Наташка плакать не могла, она захлебывалась своим дыханием, давилась спазмами и дрожала, почти до судорог. У наших ног лежали брошенные футляры со скрипками, нотные папки и мешки со сменной обувью.

В давке социалистического гастронома все абсолютно безразлично суетились между очередями. Но к нам подошёл молодой мужчина, прошло 25 лет, я помню его глаза. Даже ребёнку было понятно, что он очень далёк в своих мыслях от поиска пропитания в очереди. Глаза были умные, добрые и отстраненные, будто он думал о чем-то гораздо более важном. Мужчина спросил, что случилось. Я рассказала. Он молча дал Наташке три рублёвых бумажки, отвернулся и ушёл. Растворился в толпе. И мы, обе пионерки, поняли, что есть на свете какая-то добрая сила, спасающая нас в отчаянии. Ведь нет ничего глубже детского горя....

— ничем не можем помочь, билетов нет.

Тогда я пошел к своей тетушке — Верико Анджапаридзе.

Верико сразу же позвонила министру грузинской авиации.

Министр авиации сказал, что для племянника самой великой актрисы в мире у него всегда билеты есть.

Минут через пятнадцать он перезвонил, извинился и сказал, что сегодня, оказывается, особый день и билетов нет. Билеты есть на завтра, на любой рейс.

Тогда я позвонил в ЦК, Дэви Стуруа. Дэви сказал, что билет — не проблема. Я ему сообщил, что Верико говорила с министром, и тот сказал, что сегодня какой-то особый день, и билетов нет.

— Ну, министр — это министр, а ЦК — это ЦК. Через десять минут и Дэви сказал, что билетов на сегодня действительно нет. Особый день.

И я пошел в гостиницу. По дороге зашел в "Воды Лагидзе" выпить вкусной газировки, которую очень люблю, там встретил Вову Мартынова.

Вова Мартынов — тбилисский "свой парень", то есть человек, которого знали все и который знал всех. Он спросил по-грузински:

— Что ты такой грустный? Русский Вова говорил со мной только на грузинском, считал, что мне нужна практика.

Я ему сказал о проблеме с билетом.

— Э! Я думал, у тебя действительно что-то случилось! Пойдем и возьмем билет!

— Билетов на сегодня нет.

— Для нас, Гия, билеты у них есть! Пошли!

Народу в кассе было очень много, к окошку не подойти. Вова, высокий и широкоплечий, снял кепку, вытянул руку с кепкой вверх, приподнялся еще на цыпочках и крикнул на весь зал:

— Нана, это я, Вова! Посмотри сюда! Кепку мою видишь?!

— Вижу твою кепку, Вова! Что хочешь?

В Тбилиси было две джинсовых кепки, одна у Вовы, вторая — у знаменитого футболиста, форварда сборной СССР, Давида Кипиани.

— Один билет в Москву на час пятнадцать! — крикнул Вова.

— Паспорт давай!

Вова взял у меня паспорт и попросил передать его в кассу.

— Подожди! А деньги? Деньги возьми! — сказал я.

— Деньги я ей отдам, не волнуйся, — сказал Вова.

(У меня он денег не взял, когда я начал настаивать, он сочувственно посмотрел на меня и сказал, что я совсем обрусел.) На самолет я успел.

Летел и думал: "Министр — это министр, ЦК — это ЦК, а Вова — это Вова!

урок, и она хотела провести его в форме литературной гостиной. Причем, Нина Сергеевна предупредила, чтобы мы договорились между собой и выучили разные произведения, дабы не повторяться. Ну мы и договорились. Конечно, все хотели рассказывать "Я помню чудное мгновенье".

И вот, открытый урок настал. Задние ряды торжественно заняли директор, завуч и учителя из других школ. Все шло прекрасно. Гости, одобрительно кивая головами, прослушали, как Леночка Шлегель, будущая золотая медалистка школы, с чувством рассказала "Ангела". Затем Серега Гисич оттарабанил пресловутое "Чудное мгновенье". А потом настала очередь Вовки Ляпкало… Он откашлялся и начал:

Гляжу, как безумный, на черную шаль,

И хладную душу терзает печаль.

Когда легковерен и молод я был,

Младую гречанку я страстно любил;

Все начали прислушиваться – такого стихотворения никто не помнил. Нина Петровна забеспокоилась. А Вовка продолжал:

Прелестная дева ласкала меня,

Тут выступление Володи было прервано возмущенным голосом завуча:

— А это точно Пушкин?

Но директор сказала:

— Пусть продолжает.

И он продолжил. Я думаю, Вовку еще никогда не слушали с таким вниманием. Мы узнали о презренном еврее, измене гречанки, а потом и вовсе услышали:

В покой отдаленный вхожу я один...

Неверную деву лобзал армянин.

— Хватит! – завизжала Нина Петровна.

Наступила нехорошая пауза.

А Ирка Лисина вдруг спросила у учительницы:

— А что такое лобзал?

Лицо Нины Петровны покрылось красными пятнами. Вопрос Ирки остался без ответа.

Слово снова взяла завуч:

— Я считаю, Пушкин не мог написать такого стихотворения! Это грязная пародия, подкинутая школьникам для разложения их морального духа и подрыва устоев партии! Я давно подозревала, Ляпкало, что ты морально неустойчив!

Ее прервала директор:

— Я думаю, на этом мероприятие закончено. Все свободны. А вы, Нина Петровна, зайдите ко мне в кабинет.

Вовку Ляпкало разбирали на комсомольском собрании. Однако он упрямо твердил, что это стихотворение Пушкина, списанное из дембельского альбома отца. Это только усугубило сомнения в авторстве Александра Сергеевича. Члены комскомитета выразили единодушное мнение: это не Пушкин. Вовке объявили выговор.

Как я узнал позже, Нина Петровна перерывала всю скудную школьную библиотеку, но это стихотворение так и не обнаружила. Потом эта история, конечно, забылась, и спустя много лет на встрече одноклассников Вовка принес сборник стихов великого поэта и лично каждому из нас его показал. А потом еще раз прочитал, к великому удовольствию всех собравшихся. Жаль, что Нины Петровны на встрече не было.

чертям, аисты?! – думал я. – Попрутся они ради меня в Пермь да ещё в сорокаградусный мороз!".

Так что аистов я отмёл сразу и решительно, а вот над капустой задумался. Мама на ней почему-то особенно настаивала.

Про эту овощную культуру мне было известно, что у неё сто одёжек и все без застёжек. Разумеется, подобные легкодоступность и легкомыслие позволяли зародиться в ней чему угодно. Но меня смущала зима. Зимой капуста не росла, я это знал точно.

На зиму родители капусту квасили. В нашем гараже стояла целая кадушка ледяной, квашенной капусты, из которой папа периодически нарубал топориком.

Оттаивая, капуста жутко воняла. И думать, что я в ней родился, было крайне неприятно. Поэтому, настойчиво продолжая докапываться до истины, я терзал домочадцев расспросами, пока мама, наконец, не призналась.

— Из животика! – со вздохом явного облегчения произнесла она. – Ты взялся из моего животика.

— Как? – только и сумел выговорить я.

— Очень просто, ты был у меня в животике, а потом взял и вылез.

И мне стало не по себе.

Я прикрыл глаза и начал катать машинку взад-вперёд… взад-вперёд...

Что обычно находится в животике и откуда оно потом вылазит, я отлично знал, и это было гораздо хуже капусты. Даже версия с аистами, на этом фоне, казалась божественной.

Я, конечно, подозревал, что отнюдь не царских кровей, но столь низкого происхождения не ожидал совершенно.

— И так, это, все? – оставив машинку, вновь посмотрел я на маму.

— Да, так рождаются все, — ответила она.

— И ты?

— И я.

И я снова закрыл глаза и вернулся к машинке.

Но через минуту в мою голову пришла спасительная мысль и я ухватился за неё, как муравей за соломинку.

— А животик разрезают?

— Иногда, — сказала мама.

— А тебе разрезали?

— Нет.

И я снова сник.

И целый год проходил очень, очень грустным.

А однажды, в пылу спора накричав на своего приятеля Олежку, красочно обрисовал ему откуда тот взялся. Отчего Олежка тоже мгновенно погрустнел, и мы оба потом молча катали машинки, боясь смотреть друг на друга.

На девчонок же я и вовсе глядеть не мог. И всю старшую группу садика находился, словно в забытье. Пока, как-то летом, не наткнулся в книжном шкафу на том "Акушерство и гинекология"... С картинками...

И за обедом уже не попадал вилкой в рот.

— Что ты делаешь? Кушай нормально! – негодовала мама. – Ты что, заболел?

Но я не заболел. Я, наоборот, выздоравливал.

Моё до этого бледное лицо покрывалось румянцем, в глазах проступал лихорадочный блеск, и я едва дотерпел до конца трапезы.

А потом выскочил из-за стола, шмыгнул за дверь, стремглав преодолел два пролёта лестницы и, ворвавшись в Олежкину квартиру, прокричал с порога:

— Нас не выкакивали! Нас выписивали!!

И Олежкина мама выронила изо рта пирожок.

развлечения. Но было одно развлечение, которое было несравнимо обиднее и приносило наибольший урон.

Каждый день в одно и то же время (немцы — пунктуальные, блин) на берег выезжал танк (то ли Тигр, то ли Пантера, то ли вообще Панцер-4 — не помню точно), суть в том, что пушка была достаточно мощная, а так как опустить пушку ниже определенного уровня танк не способен, то выезжала эта "машинка" все время в одном месте — там небольшой уклон был в сторону противоположного берега, так что корпус танка наклонялся, и он прямой наводкой делал три — пять выстрелов по расположению советских частей и уезжал. Из орудий у части нашего героя были только "сорокапятки", которые этому танку ничего сделать не могли, хотя и знали заранее, где он выйдет (отсюда мысль, что это был, скорее, Тигр или Пантера — с "четверками" "сорокпятые" пушки с грехом пополам справлялись). Итак, ежедневный отчет о потерях, запросы на тяжелые противотанковые пушки, но начальству не до этого — тут Воронеж брать надо... И как то раз этот офицер едет в расположение самоходных гаубиц к своему земляку-односельчанину. Гаубицы эти вы наверняка видели — просто пушка на гусеничном ходу — не САУ и не "зверобой". Ну, и просит у того одну пушку на пару дней. На что получает вполне адекватный ответ, что любая капля горючки — это "по закону военного времени", но одну пушку он выделить сможет, если доставка в обе стороны за счет "принимающей стороны". Ну, как говорится, долго ли — коротко, находится с десяток лошадей и с три десятка солдат, которым этот танк уже поперек горла. За ночь такую гаубицу перетаскивают к берегу, ставят напротив места ежедневного "променада" танка и укрывают ветками. Нацелив предварительно именно на этот спуск. А надо заметить, что у этих гаубиц угол поворота "лево-право" — буквально несколько градусов... и повернуть больше можно, только повернув весь корпус.

Итак, снаряд в стволе бронебойный, калибр приличный... Вот вот подойдет танк. И в нужное время танк выходит, но не в свое обычное место, а в стороне и, так как не может спуститься, то стреляет не по расположению этой части, а дальше — в тылы...

Артиллеристы, как и пехота на переднем краю, приуныли, потому что пушку вечером надо волочить обратно... Снаряд разряжают, достают из ствола, прячут в укладку, снимают потихоньку ветки, и тут... танк появляется в "самом нужном месте"... Неизвестно, кто подавал снаряд, но подали не бронебойный, а бетонобойный, у которого усиленная головка и взрыватель не в головке, а в донце снаряда, то есть он должен "зарыться" в бетон и только после этого взорваться, вскрывая доты и дзоты. Снаряд заряжен, прицел, выстрел... И тут картинка — снаряд попадает точно в башню танка, но нет взрыва — есть только звук удара кувалдой (очень большой) по наковальне (ну ОЧЕНЬ большой), башня танка буквально разваливается на две части, танк потихоньку начинает сползать в реку, а взрыва нет, и тут позади танка на порядочном расстоянии раздается взрыв снаряда, как потом оказалось, он еще и осколками сумел немало противника задеть...

Больше на тот берег танки не выезжали — потому что сверху стрелять нельзя — пушка не опускается так низко, а единственно нормальное место занято тем самым "безбашенным" танком. Гаубица была оттащена обратно, а бойцы зажили спокойно до самого наступления, хотя снайпера и доставали ежедневно.