Семейные истории #друг

“Идиот” в глянцевой суперобложке.

Зять Миша намёк понял, однако, будучи выходцем из интеллигентной профессорской семьи, счёл ниже своего достоинства выяснять с тещей отношения, вместо чего презентовал Розе Львовне томик Фейхтвангера с романом “Безобразная герцогиня Маргарита Маульташ”.

Роза Львовна подарок приняла, но обиду затаила и нанесла ответный удар, положив 23 февраля на письменный стол зятя аккуратно завёрнутый в нарядную бумагу “Скотный двор” Оруэлла.

После чего ранним утром восьмого марта получила перевязанный розовой лентой экземпляр “Собачьего сердца” с надписью „На долгую память от любящего вас Миши”…

Теща нервно хмыкнула и демонстративно подвинула наутро к завтракающему зятю “Сатирикон“ Петрония Арбитра.

Начитанный Миша быстро разобрался, что теща просто-напросто обозвала его козлом и, сдерживая гнев, осведомился, не приходилось ли Розе Львовне читать гоголевских “Записок сумасшедшего”, на что теща отвечала, что нет, не приходилось, поскольку ей в отличие от некоторых как-то ближе адекватная литература вроде “Доводов рассудка” Джейн Остин.

Зять пререкаться не стал, но привёз Розе Львовне из ближайшей командировки сразу два подарка: “Декамерон” Боккаччо и „Мать“ Горького.

Сопоставив несопоставимые произведения, теща смекнула, что зять совсем потерял стыд и просто-напросто опустился до нецензурной брани. Тем не менее она не стала поднимать шум или валиться в кресло с сердечным приступом, а хладнокровно передала через внучку Уголовный кодекс и книжку Чуковского “От двух до пяти”.

В день своего рождения Роза Львовна приняла от Миши эксклюзивное издание “Убийства в Восточном экспрессе“ Агаты Кристи на языке оригинала. На что она бесстрашно и с явной угрозой ответила матово поблескивающим томиком Маркеса “Сто лет одиночества”.

По-настоящему теща встревожилась лишь тогда, когда перед совместной семейной поездкой на море она получила по почте богато иллюстрированную тургеневскую “Муму”. Сопоставив свою весовую категорию с весьма недурно накаченным зятем, Роза Львовна ужаснулась и побежала в букинистический магазин покупать через знакомую продавщицу изданную аж в позапрошлом веке пьесу Шекспира “Много шума из ничего”. Подумав, она также приложила к ней Хемингуэевское “Прощай, оружие! ” и передала купленное Мише с пожеланиями хорошего отдыха.

Миша сухо поблагодарил и ответил книгой Ремарка “На Западном фронте без перемен”.

Роза Львовна заискивающе подкинула на супружеское ложе зятя брошюрку под названием “Роскошь человеческого общения”, получив в ответ на прикроватной тумбочке затрёпанный томик Ленина, снабжённый заголовком “Лучше меньше да лучше”.

Роза Львовна всплакнула и унизилась до того, что торжественно преподнесла Мише на именины повесть Стругацких “Трудно быть богом” с автографами авторов.

Польщенный Миша смягчился и выписал теще с интернета “Возвращение в дивный новый мир” Олдоса Хаксли.

Роза Львовна, растрогавшись, выпросила для него у подруги прижизненное издание мопассановского “Милого друга”.

Зять улыбался и лобызал теще ручку, но Роза Львовна тем не менее заметила за креслом перевязанную подарочным шнурком подшивку журнала “Крокодил” за год, соответствующий году ее рождения.

Перед Новогодними праздниками Роза Львовна столкнулась в подъезде с соседкой, нагруженной сумками с провизией.

– Счастливая вы, Роза Львовна. . ! – сказала та, переводя дух. – Мой зять хуже аспида, хоть я его кормлю да пою, а ваш Мишенька в вас прямо души не чает. Ни криков, ни скандалов. И как это у вас получается. . ?

– Книжки любим читать, Марья Семёновна, – кротко сказала Роза Львовна. – Читайте книжки, они плохому не научат…

И поправила подмышкой томик Чехова с закладкой на рассказе “Невидимые миру слёзы”…»

и лишнего судачат. Гадости от зависти тоже, как же без этого?

Я постарался изложить всё более- менее связно и правдиво – как сам услышал и понял.

Правый берег Днепра. Полудеревня, полупосёлок, название- Табурище. Это примерно напротив Кременчуга- через Днепр. В 1928 году, в семье агронома родилась девочка- Полиной назвали. Славная такая, коса пшеничного цвета с руку толщиной – росла себе довольная, счастливое Советское детство. Пионерка.

Детство закончилось в сорок первом году. Отец в июне ушёл на фронт и пропал без вести. Эвакуироваться они не успели, и осенью попали с матерью и бабушкой в зону оккупации. На домик их- мазанку фашисты не прельстились, слишком скромно выглядел, поэтому семья жила не в землянке. Голодали, выживали как могли- война идёт.

А в самом начале сорок третьего Полина попала в списки отправляемых в Германию. И жизнь переломилась пополам. История умалчивает, как она жила, и что делала два года в Германии. Там вроде было большое фермерское хозяйство, частная территория на полторы сотни гектаров, всякая живность- кормить надо, ухаживать.

Сын хозяина хоть и был по возрасту призван в Вермахт, но служил связистом на телефонной станции при какой- то Немецкой комендатуре во Франции. Не воевал. А в сорок пятом, когда война заканчивалась, бросил всё, и свалил домой – подальше от боевых действий. Густав его звали.

Что там было дальше – Полина никогда и никому не рассказывала. Но сумев правдами и неправдами пробраться в эшелон, которым временно перемещённые отправлялись домой, в СССР, только через полтора месяца, вернувшись в свою мазанку на Табурище, поняла, что беременна.

Это была беда. Если в НКВД узнают – гарантирована пятьдесят восьмая статья за пособничество, и лет десять лагерей, а ребёнок с рождения в детский дом – больше никогда его не увидишь.

Ни матери, ни бабушки она в живых не застала. Дом покосился, пообтрепался, но ещё стоял. Дальнейшее напоминает ловкую авантюру. А куда ей было деваться?

Председателем колхоза тогда был весёлый разбитной мужик- инвалид, Марк Соломонович. Именем вроде как Иудейской нации, но по матери Русский, да ещё крещёный. Левую стопу ему в сорок втором миной оторвало- ходил на протезе и с палочкой. Хозяйственный был, оборотистый. Но самогонку любил, и ни одной юбки не пропускал- мужиков мало, с фронта многие не вернулись- вот он и распространялся по мере сил и желания. Как его жена это терпела?

Полина подошла к нему-

- Соломоныч, мне бы мазанку подремонтировать, стройматериалом не подсобишь?

- Дык подсобить- то можно, а что я за это буду иметь?

И вся деревня была теперь уверена, что отцом родившейся в сорок шестом году девочки был именно охальник- председатель. Имя Полина ей дала- Амалия, по отчеству- Марковна. Никто и не удивлялся- вроде как созвучно.

Прошло сорок лет.

Важные события за это время- в начале шестидесятых, при строительстве дамбы для Кременчугской ГЭС деревня попала в зону затопления будущим водохранилищем. Всем жителям выделили участки земли поблизости, приличные суммы денег в компенсацию, и беспроцентные ссуды желающим – для строительства новых домов.

Даже останки усопших родственников для тех, кто об этом заявил, были эксгумированы и перенесены на высокий берег – у вновь строящегося города сразу появилось своё кладбище.

А Полина с Амалией из ветхой мазанки переехали в хороший кирпичный дом.

С замужеством у Амалии не сложилось – и уже далеко за тридцать она родила- таки дочку – назвала Полиной, в честь бабушки.

Бабушка чувствовала себя всё хуже и хуже – со здоровьем у неё было не очень, сказались военные годы, и ближе к концу восьмидесятых она как- то усадила дочку за стол и почти торжественно начала-

- Маличка, нам надо очень серьёзно поговорить. Очень – пока я ещё могу тебе рассказать всё это. Я сорок лет молчала – вначале боялась, потом неудобно было- да и привыкли все. В общем, отец твой настоящий не этот Марк, полуеврей, которого посадили за растрату – да ты его никогда и не видела, отец твой немец, зовут его Густав, вот адрес – думаю, он ещё там живёт, ему сейчас за шестьдесят – а парень был крепкий, вряд ли стоптался.

- Хочешь, напиши, может помнит ещё, ответит? Или давай я напишу – только перевести бы кому? Он же по- Русски ни слова, а я по Немецки писать не умею, да и говорить забыла…

Письмо было написано, переведено и отправлено. Конец восьмидесятых- перестройка, гласность, то, что было невозможным в СССР, стало вполне доступным. Бабушка Полина с нетерпением ждала ответа.

И ответ пришёл. Густав был жив, здоров, вежливо представился, но по существу написал только одну строчку –

- Какие глаза у девочки?

А у Амалии действительно была гетерохромия – левый глаз голубой, а правый карий. Это передаётся по наследству – и через два месяца Амалия с маленькой Полиной (у которой тоже были такие глаза), получив вызов, отправились в Германию- знакомиться с далёким родственником.

Это сейчас существует генетическая экспертиза- а тогда, со слов соседей, Амалия вернулась вся в слезах – фотографию показывала – они с дочкой и Густав – но все как на одно лицо.

Она только плакала и повторяла-

- У меня есть папа. У МЕНЯ ЕСТЬ ПАПА.

Густав не говорил по Русски, Амалия- по Немецки. Но в соседнем доме от Амалии, в посёлке жила дружная Еврейская семья, между собой общавшаяся исключительно на Идиш – а маленькая Полина дружила с соседями, и к шести годам вполне освоила незнакомый язык. Надо отметить, что Идиш и Немецкий- довольно близки друг к другу по лексике, и Полина невольно стала переводчиком между матерью и вновь обретённым дедушкой.

Густав несколько лет назад овдовел, дети его выросли и разъехались жить самостоятельно, вначале он с некоторой опаской отнёсся к непонятно откуда взявшейся через столько лет родне, но потом совершенно искренно влюбился в свою очаровательную внучку с разными глазами- Полли он её называл.

К сожалению, бабушка Полина не дожила до того момента, когда непременное желание Густава – «Переезжайте жить ко мне» было исполнено.

А Амалию с маленькой Полиной я последний раз видел, когда она хлопотала, продавая дом – соседкой моего тестя была, я упоминал.

Да, город на берегу Днепра называется Светловодск, Кировоградской области. Думаю, там и сейчас ещё живы свидетели этой истории.

мужа-спецназовца, который вдруг раскаялся, то ради бывшего парня, откинувшегося с зоны, то ещё приключалась какая-то стопудовая заморочка. В отчаянии он пошёл лечить депрессняк по ночным клубам и запутался окончательно с новыми знакомствами. В довершение ко всему, двум бросившим его девушкам вдруг приспичило с ним снова встречаться, но связывать с ним свою жизнь они не хотели. Новых серьезных отношений на своём горизонте он больше не видел, гормоны играли, подержанная иномарка ещё дышала, и он принялся жить как мог. Этот город полон прекрасных девушек, несчастных в личной жизни, и у каждой был какой-то головняк, мешающий жить вместе долго и счастливо.

Перейдя на гаремное положение, сам он счастливым от такой жизни абсолютно не выглядел – осунулся, почернел и где-то даже обуглился.

В самую мерзкую погоду, засыпая от усталости, он нёсся вечерами по одному из адресов, чувствуя себя вероятно добрым доктором Айболитом – он всегда летел туда, где чувствовал себя наиболее нужным.

От нескольких месяцев такой жизни его финансы заколебались петь романсы и однажды перешли к конкретному реквиему – занял не у тех людей. Он хватался за любую подработку и как-то нашёл хорошую халяву – детский праздник. Местный спонсор подкинул денег детскому онкологическому диспансеру. Директор диспансера, заткнув этой суммой главные дыры в бюджете, на остатки решила пригласить к детям артиста. До Нового года оставался всего месяц, но по понятным причинам она не стала откладывать детям праздник.

Имевшийся у приятеля потрёпанный костюм Деда Мороза для этой цели не подходил, но он одолжил у знакомых великолепный костюм клоуна. Приятель тщательно подготовил сотню шуток и игр, наложил прикольный густой грим и добросовестно отыграл этот праздник.

При виде этих детей у него встал ком в горле, но вскоре он с удивлением обнаружил, что они находятся в гораздо лучшем настроении, чем он сам – праздники случались у них не так часто. Дети смогли быстро растормошить своего клоуна, и все свои номера он провёл с таким подъемом и блеском, с каким никогда больше не выступал.

Под конец к нему подошел мальчик и протянул свой подарок – синего плюшевого зайца. Приятель стал было отказываться, но директор под каким-то предлогом отвела этого клоуна немного в сторону и вкратце тихо объяснила диагноз мальчика.

Парень его обнял, покружил в воздухе, взял нелепого зайца, сбивчиво поблагодарил и поспешно распрощался, пока не накрылся его клоунский грим.

Мой приятель в этот диспансер никогда больше не вернулся.

Те, кто в таких местах частый гость, могут смело бросать в него камень.

Но на следующий день он покончил со всеми своими знакомствами, кроме одного. Увидеть хоть какую-то логическую связь между этим поступком и детским праздником было затруднительно. Спустя годы он вдруг разговорился. Он почти ничего не рассказал о диспансере и о том, как вскоре сделал предложение одной из своих девушек - всё это я знал и так.

Но он живо, с веселым самоудивлением вспомнил, что случилось между двумя этими событиями.

В поздний ноябрьский вечер того дня он так и не доехал до одной из своих пассий. Он свернул машину на обочину, прислонился спиной к её побитому боку, слез на корточки и принялся внимательно обозревать пустырь напротив, в котором ни черта не было видно.

Сверху понемногу посыпалась какая-то мокрая мерзость, морось вперемешку со снегом, но он продолжал сидеть на корточках спиной к машине, одной рукой прикрывая сигарету, а другой сжимая синего плюшевого зайца за пазухой. Виновато улыбаясь, приятель сообщил мне, что в те минуты мыслей в его голове вообще не было – одни выражения. В промежутках между ними, глядя на зайца, он продолжал снова и снова шептать свою любимую детскую считалку:

«Раз-два-три-четыре-пять-вышел зайчик погулять». Он задумывался на мгновение над каждым "разом" своей грустной считалки, и с особо издевательской интонацией, ломая ритм, отмечал, что зайчик вышел просто погулять. Ему явно удалось обогатить это простое стихотворение новым для себя смыслом.

На "пиф-паф-ой-ой-ой" перед его внутренним взором отчётливо вставали физиономии достойных людей, у которых он занял денег, а также героического спецназовца с парнем из зоны в обнимку.

Доходя до последней строчки, он орал в темноту:

«Оказался он – живой!!! » - то счастливо, то с горьким упрёком.

При этом он грозно потрясал в воздухе плющевым зайцем.

Устав наконец грозить несчастным зайцем злодейке-судьбе, он принялся на этой строчке изредка шарахать затылком корпус своей любимой и ненавистной машинки доктора Айболита, словно намереваясь доломать её по следам целой череды владивостокских автолюбителей. На его лице воцарилась теперь счастливая улыбка.

У девушки, которой он сделал предложение на следующий день, была наибольшая куча заморочек – она была на четыре года старше его, категорически против его полигамных связей и с двумя детьми от другого.

А ещё у неё с детства остался свой нелепый плюшевый заяц, который по своему внешнему виду годился только на набивку подушки, но гордо восседал у телевизора. Правда, он был совсем другого цвета, но приятелю это было уже совершенно пофиг – у того мальчика из диспансера другого наверное не было …

в пути. Через год отдашь". Было это не так давно. Мобильники и интернет были уже почти у всех, а о смартфонах ещё никто и не слышал. Это -предыстория. А история в следующем. С Колькой мы общались в основном по e-mail. И про то, что помню о своем долге, я иногда писал. Как то Колька отправился в командировку. А на время его отсутствия в Москве ему на почту должен был прийти какой-то важный проект договора. Николай, уезжая, попросил жену, чтобы она его ему прочитала по мобильнику. Для этого ему пришлось назвать и соответствующий адрес и все пароли. Нет, конечно, он старательно избавил свой почтовый ящик от всех мал-мальски подозрительных сообщений. Но мои письма в разряд таковых не попали. А зря. И когда Николай вернулся в лоно семьи , он получил пятизвездный скандал. Супруга, естественно, воспользовалась случаем и прошерстила всю Колькину переписку вдоль и поперек. И наткнулась на мое письмо, в котором я писал о своем долге следующем образом;"А твоя синеглазенькая неплохо поживает. Ждет не дождется встречи с тобой. Даже немного поправилась. Могу прислать её фото. " А вот зря я фотографию тысячерублёвки не прислал. Чуть не разрушил крепкую российскую семью.

Хорошо оплачивалось. Так вот отца этого акулы маленько обожрали, и десятилетнему пацану пришлось вначале волочь тяжело раненого папу по пляжу на полотенце- до самолёта, а потом ещё и вести этот самолёт домой самостоятельно, ибо об их присутствии в районе никто не знал, и если бы они не выбрались, то гарантировано погибли бы оба. Правда не помнишь?

- Да помню, конечно. И фильм видел, и книгу читал - хорошо написано - ну Олдридж, вообще сильный писатель.

- Вот и вспомнилось... У меня была похожая ситуация. Это на тему "как мальчики превращаются в мужчин".

Летом семидесятого года – я как раз первый класс в школе закончил, родители взяли отпуска вместе, и сняли дачу недалеко от Залива. там на электричке до Солнечного две остановки. Полдома в уютном посёлке, вход свой, отдельный, до платформы пешком три минуты, магазин рядом- даже качель на нашей половине участка. Красота.

В тот день мы с утра, после завтрака решили съездить на пляж, на Залив, выкупаться. Солнце, песочек. Будний день — на пляже почти никого. Мы с сестрёнкой бултыхались взахлёб- я ей потом на берегу крепость из песка построил. "Это - твой замок, принцесса!" — говорю. Отец завалился загорать. Он, вообще к этому делу серьёзно относился, с конца марта ездил загорать на Петропавловку и к маю был уже коричневым. А матушка что-то там колдовала с бутербродами в сумке. Семейный отдых называется. Компоту банку с собой прихватили.

С бутербродами однако не получилось, и Танька, сеструха моя младшая, раскапризничалась: "Поехали домой уже!— говорит. — Хватит, наотдыхались!". Мать засобиралась уходить, а отец лениво- «Ну куда мы поедем, день только начинается».

В общем, Танюха с матерью поехали назад, на дачу, а я остался с отцом – загорать и купаться. Ну лето всё-таки. Отец лежит себе на топчанчике, а меня из воды за уши не вытянуть - жарко безумно, парит, дышишь через раз- в Ленинграде это верная примета - скоро гроза начнётся.

Отец сходил к торговому павильончику- кого он там встретил, знакомых? Но видать сходил не за лимонадом, с собой пивка принёс, и похоже, там ещё малую толику принял.

Историческая справка. Он в сорок третьем был тяжело контужен, и спиртного не переносил вообще с пятидесяти грамм терял сознание. Улёгся и заснул. Думаю, кроме спиртного он ещё и серьёзный тепловой удар получил - нельзя спать под палящим солнцем.

Тем временем на небе уже чёрные тучи, ветерок прохладный, народ активно засобирался с пляжа - сейчас гроза начнётся.

Я ему: "Папа, папа! Просыпайся! Пошли!" Ага, проснёшь его такого. Удалось вроде растолкать, но очнулся он примерно наполовину. Я собрал шмотки в сумку, кое-как помог ему одеться, и мы пошли на электричку. Отца конкретно шатает, видно, что старается, но справиться со своим вестибулярным аппаратом ему труднее шаг от шага.

Народу на платформе - толпа. Когда подошла электричка, стало понятно, что забраться в неё получится только чудом.

Вагоны полны, на площадках тоже пассажиров изрядно. "Граждане, поплотнее, поплотнее- всем ехать надо!"

Тут как раз молния сверкнула, грохнуло так, что уши заложило – гроза началась. За несколько секунд ломанул такой шквальный ливень, что в вагон все влетали с разбегу, чуть не по головам. Нам в вагоне места не досталось, пристроились на площадке - да оно и лучше, через остановку выходить, меньше толкаться будем.

- Отца повело уже конкретно. Стоит еле-еле, не падает только потому, что пассажиров- как килек в банке, стиснули друг друга в вертикальном положении. Едем.

Подъезжаем. Наша остановка. "Папа, — говорю, — выходим! Давай, пошли!"

-Ага. Хрен там. В тот раз мне его расшевелить не удалось, проехали до следующей платформы. Там пассажиры помогли, выгрузили нас.

— Куда ты с ним таким, пацан?

— Ничего, тут недалеко, я дорогу знаю.

Эту эпопею я на всю жизнь запомнил. Шли мы по синусоиде- от одной канавы до другой. Отец, хоть и опирался на меня, и старался идти прямо, но у него (у нас) не очень хорошо получалось. Валимся в канаву слева, с трудом вылезаем, с трудом топчемся ещё метров двадцать – и валимся в канаву справа. Все в грязи по ворот- дождь шпарит как из ушата- пока до следующей канавы добредём, уже почти всю грязь смывает. Сандалию утопил- левая нога обутая, а правая босиком. Там в нормальном темпе идти минут пятнадцать – мы шли почти час- впрочем точно не скажу, часов у меня не было, а в таких ситуациях время течёт иначе, чем обычно.

Ливень потихоньку заканчивается, чёрное небо превратилось в голубое с рваными облаками – кому довелось видеть такое- солнце слепит, молнии сверкают, и дождь? Последние метры двигались уже просто по лужам- гроза закончилась. Ну вот, добрались наконец- наш дом, наша калитка.

- Михалыч, так ты герой? Сколько тебе тогда было, лет восемь? Тебе за этот подвиг медаль надо было выдать – во всё пузо?

- Герой, говоришь? Медаль говоришь? Матушка у меня всегда тяжёлым характером отличалась. Переволновалась из за грозы, видать – когда мы до крыльца добрались, отец просто сел на ступеньку и отключился – а всё накопленное раздражение досталось мне- со всей силы прутьями по заднице. Кричит что-то, сандаль утопленный поминает, а я не понимаю- ЗА ЧТО? ЗА ЧТО МЕНЯ НАКАЗЫВАТЬ?

Набычился, в глазах красная пелена, стою прямо, не отворачиваюсь и не защищаюсь – молчу. Танька это прекратила:

– Мама, — кричит, — ты что делаешь?!

Мама розги бросила, буркнула что-то и ушла в дом. Сестрёнка меня утешать пытается, а у меня руки трясутся но реветь от обиды не стал, так прошло.

Знаешь, почему Олдридж назвал рассказ «Последний дюйм»? Это не тот последний дюйм, который пилот чувствует перед посадкой, когда колёса шасси уже коснутся земли – это последний дюйм расстояния между отчуждением и доверием в отношениях отца и сына.

А мне вот меньше повезло. С тех пор у меня с родителями так понимания и не возникло – всю жизнь с холодком общались. Танька та и к маме, и к папе с теплом, и они к ней – а я вроде как в стороне – одного последнего дюйма не хватает. Вот такая история…