Спорят в интернете умные люди: почему в России до сих пор нет государственной идеологии? И обязательно выныривает кабинетный законник с пеной у рта: «Так статья 13 Конституции прямо запрещает! »
Ага. Прямо как в анекдоте:
эту, кстати, никто переписывать и не собирается. Зачем, если её прекрасно обходят, даже не приближаясь? Висит себе, есть не просит. Причина другая, и она куда смешнее.
А давайте пофантазируем. Чисто теоретически. Представьте, что где-то наверху психанули и решили: хватит, надо оформить. Собрались. Председатель комиссии, два референта с папками, а в углу пристроился старенький помощник — из тех, кто пережил четырёх начальников и помнит, где в этом здании раньше была столовая.
Первый референт, молодой и старательный, кладёт папку:
— Вариант первый. Как нам самим было бы удобно. Читаю: «Существует Начальство, которое право всегда и во всём. Существуют остальные, чья обязанность — работать, терпеть и вовремя кивать».
Председатель читает. Медленно. Дважды.
— Складно. Очень близко к сердцу. А теперь закрой глаза и представь, как это зачитывают в программе «Время». Диктор. Голосом. Под музыку.
Референт закрыл глаза. Представил. Открыл. Побледнел.
И тут же всё понял. Раньше ведь как было: скажет кто-нибудь из чиновников, что государство ничего никому не должно, — скандал, отставка, через неделю забыли. Ляпнет другой что-нибудь про цены, которые всегда одинаковые, — мем, шутки, отставка, забыли. Частный эксцесс. Отдельно взятый человек не с той ноги встал.
А тут — подпись и печать. Уже не оговорка, а бланк. И в тот же вечер выясняется, что все эти слова, за которые людей увольняли, вообще-то и были государственной позицией. Просто раньше без бумажки, а теперь с бумажкой. Терпеть молча — это одно. Терпеть молча по закону, с росписью в получении, — совсем другое. Поднимется такая волна, что кресла зашатает по всему зданию, и удержат ли руль на таком заносе — вопрос, знаете ли, открытый.
Папку задвинули подальше.
Второй референт, опытный, выкладывает свою — с золотым тиснением:
— Вариант второй. Возвышенный. Великая цель, общая судьба, светлое завтра.
Все выдохнули. Красота же! Билборды обвесить, в школах петь, на въезде в город растяжку.
И тут в углу кашлянул старенький помощник.
— Простите великодушно. А сверять кто будет?
— В каком смысле «сверять»?
— Ну вот примем мы во вторник закон. И гражданин Пупкин из Саратова достанет вашу бумажку с золотым тиснением и спросит: в каком, простите, параграфе написано, что вот этот пункт четвёртый приближает нас к великой цели? Не вообще, а конкретно пункт четвёртый.
Тишина.
— Так он и раньше мог спросить, — неуверенно говорит второй референт.
— Раньше — мог. Только в ответ ему было: а с чем ты сверяешь, мил человек? Со своими кухонными фантазиями? А теперь он сверяет с нашей же подписью. И крыть нам будет нечем — не потому, что совесть проснётся, а потому что натянуть сову великодержавного пафоса на глобус нашего же законотворчества физически невозможно. Они перпендикулярны. Либо выполняй, либо объясняй в прямом эфире, почему не выполняешь то, что сам написал.
Председатель барабанит пальцами.
— Хорошо. А если совсем мягко? Убрать пафос, оставить простое. Чтобы людям было хорошо. Социальное государство, забота о человеке. Такое ведь никого не обязывает?
Помощник вздохнул так, как вздыхают только те, кто сидит в углу тридцать лет.
— Иван Иваныч. Это самое опасное из трёх.
— Да чем же?!
— Тем, что великую цель ещё поди измерь. А «чтобы людям было хорошо» измеряется в понедельник утром одной строчкой в квитанции. Пенсия, тариф, очередь к врачу, цена на яйца. И никакой Пупкин вам больше не нужен — у каждого дома лежит своя бумажка с цифрами, и эта цифра сверяется с нашей доктриной сама, без нашего участия. Мы, получается, своей же рукой выдадим всей стране по линейке. И каждый месяц будем проходить замер.
Долгая пауза.
— То есть, — медленно говорит председатель, — скажем как хотелось бы — тряхнёт так, что держись. Скажем красиво — придут с нашей же бумагой. Скажем по-доброму — придут с квитанцией.
— Именно.
— А если ничего не писать?
Помощник улыбнулся. Он ждал этого вопроса тридцать лет.
— Вот это единственный рабочий вариант. Нет бумажки — нет и линейки. Сверять не с чем, спросить не с чего, обещаний ноль. Зато говорить можно всё что угодно и сколько угодно — слова к делу не подошьёшь.
Все папки уехали в сейф. Комиссию распустили с благодарностью и премией.
А помощник, между прочим, схитрил. Не договорил.
Линейку-то они отобрали — но только у себя. Сейф свой, замок свой, что хотим туда и кладём, пусть там лежит и пылится. Вот только наши кухни в этот сейф не помещаются. И нас как-то забыли спросить, будем ли мы сверять вообще хоть что-нибудь.
А мы будем. Своей линейкой, самодельной, зато выдаётся бесплатно и без заявления в трёх экземплярах. Что считается по-человечески, а что не считается. Кому подать руку, кому не подавать. Как со стариками, как с детьми, как с тем, кто рядом живёт. Никакого тиснения, зато и отменить некому: постановление можно завернуть за пять минут, а привычку целого двора — попробуйте, я посмотрю.
И тут у них случается главная неприятность. Они-то думали, что, не написав идеологию, оставили место пустым. А место пустым не бывает. Его просто занимает кто-то другой, и хорошо ещё, если это мы.
Так что, когда спросят, кто разрешил, — отвечайте честно.
— А мы, товарищ сержант, разрешения не спрашивали.
П. С. Огурец, кстати, мы себе всё-таки взяли. Свой, с грядки. Оказалось, вкуснее.
