Лучшие истории недели

выходной, а скорее праздничный день.

По пути мы зашли в магазин и увидели на стеллаже телевизор. Я не знал, что это такое и отнёсся к этому совершенно равнодушно. Но мой отец загорелся идеей купить этот аппарат. Мой отец был любителем всего нового, никогда не жалея денег на лучшее. Но будет ли он показывать что либо? Отец стал подробно расспрашивать продавца обо всём, а мне было скучно.

Выяснилось, что в магазин поступило пять телевизоров, но никто их не покупает. Ведь в городе нет телевизионной станции, а ближайшая находится за двести километров, в Тбилиси, в другой республике.

В один из дней отец приехал на машине, это был ГАЗ-67 из воинской части с солдатом-водителем, забрал меня с мамой, и мы поехали в гости к незнакомым людям. Это был радиоинженер, который месяца за два до этого купил себе телевизор, и уже смотрел ТВ- программы.

К сожалению, в тот день мы приехали рано, передачи ещё не транслировались, они тогда начинались в шесть часов вечера. Но отец очень подробно расспрашивал хозяина о том, как сделать антенну дальнего приёма и настроить её. А я с необыкновенным интересом рассматривал разные маленькие радиодетальки. Их было множество, разного цвета и формы.

В конце беседы хозяин дал отцу брошюрку, как построить и установить антенну дальнего приёма для телевизора.

И через несколько дней у нас дома появился телевизор "Знамя 56". На то время это был телевизор с самым большим экраном.

В то время телевидение не имело никакой популярности. Тогда и радиоприёмники стояли не во всех семьях. И радиолы, приёмники со встроенными проигрывателями пластинок, были редкостью. Поэтому купить телевизор не составляло проблемы. Когда отец покупал, ему сказали, что он третий покупатель телевизора в городе.

В то время самые популярные телевизоры "КВН 49", с линзами перед экранами ещё продавались. Но появилось уже новое поколение телевизоров, которым уже не нужна была линза. Это были две марки: "Рекорд" и "Знамя 56" с экранами соответственно с 35 и 43 сантиметра по диагонали.

Вскоре отец принёс алюминиевые трубки, и в ближайшее воскресенье с соседом начали делать из них антенну.

Потом началась проблема с кабелем. Нигде не было телевизионного кабеля с волновым сопротивлением 75 Ом, был только радиокабель для радиостанций с сопротивлением 50 Ом. А это означало уменьшение сигнала, что могло привести к ухудшению качества приёма.

И вот всё было сделано и включено! Но на экране мы ничего не увидели и только шипение в динамике.

На следующий день после службы отец привёл в дом полкового радиоинженера. Они провозились часа два, пока из динамика сквозь шипение эфира не раздались слабые голоса. Потом что-то замелькало на экране.

Инженер сказал, что нужно попасть на пучность волны, а для этого нужно отрезать понемногу кабель.

И вот резали, паяли и включали. Снова резали, паяли и включали… Так было долго, пока вдруг не увидели на экране слабое изображение со звуком. Это была победа! Минут десять смотрели, потом решили. Что если ещё немного отрезать, то может стать лучше. Отрезали, зачистили, облудили, припаяли штекер. И всё исчезло! Это была трагедия… Отрезали ещё… потом ещё…

Вдруг кто-то сказал: "Посмотрите на часы, вероятно передача уже закончилась? "

Это была здравая мысль, на часах было около двенадцати ночи…

А в эти дни сосед этажом ниже тоже купил телевизор "Рекорд". И отец, объединённый с ним одной идеей, начал помогать ему делать антенну. И в эти же дни сосед показал отцу журнал "Радио", где была напечатана статья со схемой, как сделать антенный усилитель для телевизора. И они начали делать два одинаковых усилителя.

Это было необыкновенно интересное время. Отец с соседом собирались вместе после службы не ранее восьми вечера. На столе раскладывались радиодетали, радиолампы, паяльник, припой и разные инструменты. Запах канифоли действовал завораживающе. Я слышал разные новые слова, смотрел, как из тонкой латуни выкраиваются квадратики и спаиваются в продолговатую коробочку, куда впаиваются разные цветные детальки. И слова: сопротивление, конденсатор, разъём, кабель, триод, пентод, — всё производило неизгладимое впечатление.

Эта работа длилась, вероятно, с неделю. Потом было торжественное включение…

И вдруг появилось изображение и звук! Оно было далеко от идеального, но всё было так хорошо видно, что все засмотрелись на события фильма. С этого дня мы смотрели все телепередачи. Это было не сложно, телепередачи шли только вечером, и кажется, не каждый день.

И нижний сосед через несколько дней сделал свой усилитель, и тоже начал смотреть, приглашая к себе, как и мы, соседей по этажу.

Телевизоры стоили тогда достаточно дорого. Цена была соизмерима с месячной зарплатой офицера, поэтому мало кто решался на такую экзотическую покупку. Но помню, что один из офицеров имевший девять детей, из которых последним родился сын, о котором он мечтал, тоже купил телевизор, говоря всем, что дешевле купить телевизор, чем водить в кино всю семью.

И когда мы через два года переехали на новое место службы отца, телевизор мы оставили новым хозяевам квартиры. Мы ехали в такую глубинку Азербайджана, где даже приёмник мог принять только три радиостанции".

шестёркой и издевался над современными машинами. Он говорил так. "Ваши машины — железные гробы. Один ядерный взрыв, и даже если вы не сгорите сразу, то застрянете в машине навечно, потому что [ман]дой гавкнет вся электроника. А я на своей шестёрке уеду. "

Я не знал, как гавкает [ман]да, но аргумент был впечатляющий.

Он считал нас, включая моих родителей, неумейками и незнайками, и всем домочадцам раздавал советы, которые никто не слушал, кроме меня. Однажды я спросил, можно ли в домашних условиях создать алмаз. Дед сказал, что нужен кимберлит. И пояснил, надо в велосипедный насос напихать графиту и [бах]нуть по штоку чем нибудь тяжёлым. Если [бах]нуть как следует, в насосе будет сильное давление, и из графита получится алмаз. Я обрадовался, быстренько расковырял десяток простых карандашей, и помчался в гараж. Выполнив всё по инструкции, я закрепил насос вертикально в стопке кирпичей и [бах]нул по ручке кувалдой. Насос сломался, но в обломках графита не было ни одного алмаза. Тогда я понял, что дед [бал]абол.

Когда деду пришло время умирать, он сказал всем последнее напутствие. Он сказал, [дол]битесь теперь как-нибудь сами, без меня.

И заплакал. Ему не себя было жалко. Ему было жалко, что мы пропадём без него в этом страшном мире.

С тех пор мы [дол]бемся сами.

Мне так не хватает твоих дурацких советов, дед.

Препарат везли через границу одной европейской страны на арендованном транспорте. В кабине находились водитель и его напарник.

Представители центра — врач и её интерн — ждали машину на пункте пропуска, приехав туда на легковом автомобиле. Грузовик благополучно прошёл пограничный контроль, а представители остались оформлять таможенные документы. Тем временем машина с грузом направилась к пригородам пункта назначения.

По дороге водитель и его напарник решили отметить удачный рейс. Купили бутылку водки. Немного поразмыслив, пришли к выводу, что одной будет мало — да и закуску они забыли. Вернулись в магазин, докупили всё необходимое. Когда вышли обратно на улицу — грузовика уже не было. Его угнали.

Мужики стояли, почесывая затылки, прекрасно понимая: стоимость альбумина в кузове сопоставима с ценой примерно десяти таких машин. Делать было нечего — сообщили в центр и обратились в полицию.

Спустя полтора часа грузовик нашли. С целыми пломбами. В кабине обнаружили угонщиков. Мёртвыx. Смерть наступила совсем недавно — ещё не началось трупное окоченение.

Как выяснилось, они решили отметить "удачную добычу" прямо там, в ближайшей лесополосе. (Так подозреваю, ждали перекупщиков, ехать за рулем больше не намеревались). Нашли в машине бутылку — и, не раздумывая, "приговорили" её на двоих.

Водка оказалась палёной.

Трудно осмыслить пугающую логику этой истории. Выглядит так, будто у вещей есть своя судьба. И груз, предназначенный спасать жизни, потребовал свою цену. Забрал две, чтобы спасти сотни.

был его домом, и он выходил на сцену, даже когда силы были уже не те.

И вот один случай, который Ширвиндт рассказывал с той особой, чуть грустной усмешкой, какая бывает только у старых театральных волков.

Спектакль в двух действиях. Этуш блестяще отыгрывает первую часть. Занавес, аплодисменты. Актёр уходит за кулисы, переодевается, снимает грим и направляется к выходу.

Помощник режиссёра смотрит на него с ужасом:

— Владимир Абрамович! Вы куда? У нас ведь ещё второе действие!

Этуш смотрит на него совершенно спокойно, даже с некоторым удивлением:

— Не знаю, не знаю... Я всё закончил. Я ухожу.

И продолжает движение к лестнице — уже одетый, уже готовый покинуть театр.

Помощник в панике. Сорвать спектакль? Невозможно. Зал полон. И тогда он — а скорее всего, это был сам Ширвиндт, потому что кто ещё мог так быстро сообразить? — выдаёт гениальную, чисто театральную уловку.

Он подходит к Этушу и говорит самым спокойным, самым доверительным голосом:

— Владимир Абрамович, ну что вы... Народ-то не расходится! Зрителям так понравилось — ваша игра, игра других актёров, но прежде всего ваша, — что они не расходятся. Они требуют повторить! Второе действие!

Этуш замер. Посмотрел на помощника. Посмотрел в сторону сцены. Подумал секунду.

И вернулся.

Доиграл второе действие. Как ни в чём не бывало.

Вот такая уловка потребовалась, чтобы не сорвать спектакль. Не уговоры, не напоминания о контракте или долге. А простой, чуть лукавый, но такой уважительный ход: "Народ не расходится. Люди хотят видеть вас".

Потому что для актёра старой школы это было важнее любых служебных обязанностей. Зритель. Тот самый, ради которого всё и затевалось.

В общем, в детстве я была уверена, что мне очень повезло родиться в правильном месте (хотя детство было прекрасным, да и все остальное тоже – не жалуюсь).

Надо сказать, что Ленин был для меня примером для подражания, но я понимала, что его успехов я никогда не достигну: ну во-первых, я не буду так харизматично смотреться на броневике, во-вторых, я не выучу столько языков (у нас в классе висел плакат: Ленин знал 17 языков, Энгельс -19 языков, Маркс -21: я верила). А еще у нас в учебнике по литературе были истории про Ленина: как он бросил курить, как ходокам помогал и история, которая произвела на меня неизгладимое впечатление – как он ел чернильницы.

Если вдруг вы не в курсе, когда Ленин сидел в тюрьме, ему нужно было писать своим товарищам письма, но ручки у него не было, да и конфисковали бы написанное, и тогда он придумал гениальный план: писал молоком на полях в книге, а молоко наливал в чернильницу, слепленную из хлебного мякиша. Почему в тюрьме давали молоко и перья, история умалчивает, но это и была царская Россия, мало ли что у них в тюрьмах давали, может, и молоко за вредность). В общем, наливал Владимир Ильич молоко в чернильницу из хлеба, макал в молоко перо и писал свои мысли гениальные на полях, а когда жандарм заглядывал в окошко и спрашивал: "А что это Вы там, уважаемый, делаете? Уж не пишете ли чего крамольного? ", — Ленин быстро чернильницу съедал, а жандарм смотрел в книгу и ничего не видел, потому что как же ему молоко увидеть. А потом товарищи Ленина нагревали страницы, молоко проступало коричневыми буквами, и товарищи все переписывали.

Вот тут-то мы могли бы стать похожими на Ленина, и решили, во-первых, создать свое общество, называлось оно ТОТР (тайное общество троечников) – вот почему троечников: у меня были одни пятерки, но ТОПР (тайное общество пятерочников звучало хуже, ТОО (тайное общество отличников, вообще, ерунда какая-то). ТОТР — было емко и чувствовалась мощь и решительность). Мы учились во втором классе – этакие бунтари, а бунтари отличниками не бывают. И конечно, наше общество должно было передавать друг другу написанные молоком наиважнейшие послания.

И вот мы собрались у меня дома под большим секретом: надо было придумать Устав и клятву, ну и чем-то ее скрепить. А заодно попробовать написать письмо молоком из хлебной чернильницы. Первые чернильницы испытания не прошли: молоко вытекало, потому что мы просто вырезали из хлеба квадратики и сделали в них углубления. Не расстроились, понимая, что первый блин всегда комом. Съели. Начали лепить, сминали мякиш раскатывали и формировали что-то похожее на чернильницу, получилось кривенько, но молоко уже не выливалось. Корки, конечно, съели, как и первые чернильницы, но надо же было попробовать вкусно ли это. В общем, хлеб закончился, пошли за новым. Сделали, но в воздухе повис вопрос: где взять перья? Решили идти на улицу и искать голубиные, нашли одно, но оно лежало в пыли, и мы решили, что не гигиенично будет потом есть чернильницу, куда макалось перо голубя. Остановились на использованных стержнях от шариковых ручек.

Написали каждый пару строк, и с трепетом пошли нагревать над плитой. Что-то и правда проступило, но прочитать это было невозможно. Да и процесс уж очень хлопотный и долгий, хоть и вкусный). Недолго погоревав, мы создали шифр и еще пару месяцев передавали друг другу тайные послания, к невероятному любопытству одноклассников, которые перехватывая их, пытались расшифровать. Потом общество потихоньку перестало существовать – у нас появились какие-то другие идеи)

Сейчас вспоминая, я думаю, какое у нас было интересное детство, нам никогда не было скучно, мы постоянно что-то придумывали, а идеи не иссякали никогда)

P. S. Вот честно, только сейчас вспомнила, что сегодня День Рождения у В. И. Ленина. Все-таки осталась у меня с ним какая-то ментальная связь)))

Всем добра и интересных идей)

свой рассказ, раздёрганный, спутанный, хотя и интересный по теме и, безусловно, талантливый.

Все прочли этот рассказ и смутились: печатать его в таком небрежном виде было нельзя. Предложить Соболю исправить его никто не решался. В этом отношении Соболь был неумолим — и не столько из-за авторского самолюбия (его-то как раз у Соболя почти не было), сколько из-за нервозности: он не мог возвращаться к написанным своим вещам и терял к ним интерес.

Мы сидели и думали: что делать? Сидел с нами и наш корректор, старик Благов, бывший директор самой распространённой в России газеты "Русское слово", правая рука знаменитого издателя Сытина.

Я забрал рукопись Соболя с собой в магазин Альшванга, чтобы прочесть её ещё раз.

Поздним вечером (было не больше десяти часов, но город, погружённый в темноту, пустел уже в сумерки, и только ветер злорадно выл на перекрёстках) милиционер Жора Козловский постучал в дверь магазина.

За дверью стоял Благов. Я удостоверил его личность. Жора впустил его в магазин.

— Вот что, — сказал Благов.

— Я всё думаю об этом рассказе Соболя. Талантливая вещь. Нельзя, чтобы она пропала. У меня, знаете, как у старого газетного волка, привычка не выпускать из рук хорошие рассказы.

— Что же поделаешь! — ответил я.

— Дайте мне рукопись. Клянусь честью, я не изменю в ней ни слова. Я останусь здесь, потому что возвращаться домой, на Ланжерон, невозможно — наверняка разденут. И при вас я пройдусь по рукописи.

— Что значит "пройдусь"? — спросил я. — "Пройтись" — это значит выправить.

— Я же вам сказал, что не выброшу и не впишу ни одного слова.

— А что же вы сделаете?

— А вот увидите.

В словах Благова я почувствовал нечто загадочное. Какая-то тайна вошла в эту зимнюю штормовую ночь в магазин Альшванга вместе с этим спокойным человеком. Надо было узнать эту тайну, и поэтому я согласился.

Благов вынул из кармана огарок необыкновенно толстой церковной свечи. Золотые полоски вились по ней спиралью. Он зажёг этот огарок, поставил его на ящик, сел на мой потрёпанный чемодан и склонился над рукописью с плоским плотницким карандашом в руке.

Среди ночи пришёл Жора Козловский. Я как раз вскипятил воду и заваривал чай, но на этот раз не из сушёной моркови, а из мелко нарезанных и поджаренных кусочков свёклы.

Благов кончил работу над рукописью только к утру. Я прочёл рассказ и онемел. Это была прозрачная, литая проза. Всё стало выпуклым, ясным. От прежней скомканности и словесного разброда не осталось и тени. При этом действительно не было выброшено или прибавлено ни одного слова.

— Это чудо! — сказал я.

— Как вы это сделали?

— Да просто расставил правильно все знаки препинания, — ответил Благов.

— У Соболя с ними форменный кавардак. Особенно тщательно я расставил точки. И абзацы. Это великая вещь, милый мой. Ещё Пушкин говорил о знаках препинания. Они существуют, чтобы выделить мысль, привести слова в правильное соотношение и дать фразе лёгкость и правильное звучание. Знаки препинания — это как нотные знаки. Они твёрдо держат текст и не дают ему рассыпаться.

"Золотая роза". К. Г. Паустовский

и хорошие, а дети глупые, не хотят образовываться. Тут я рассказал свою историю из детства.

В третьем классе задали нам в школе прочитать сказку о стойком оловянном солдатике. В тот же вечер я с родителями сходил в библиотеку, где мне выдали на дом старенькую, видавшую виды, тоненькую книжечку советского издания с красивыми картинками. Дома я прочёл её за пару дней, после чего сдал её обратно в библиотеку. Тогда для меня она была одной из самых грустных историй, что я читал, уступая только "Белому Клыку". Потом настал день Х. В классе мы все по очереди стали пересказывать текст истории по частям. Я радовался, что отлично помню все моменты, и мне как раз досталась концовка. Я и рассказал, как оловянный солдатик плавится в камине, и туда уносит бумажную танцовщицу, и в конце остаётся только капля олова в форме сердечка. На это я получил первый в своей жизни когнитивный диссонанс. Мне было заявлено учительницей, что я всё выдумал, книгу не читал, там всё было по-другому, и рассказана какая-то другая концовка. И после, соответственно, поставлена мне двойка с заданием прочитать книгу. Доказать я ничего не мог, т. к. книжку я сдал в библиотеку. Через день, придя к учителю с отцом и той самой книгой, было выяснено, что в современном издании, чтобы не травмировать детскую психику, была переписана концовка на положительную. Двойку мне исправили, но урок, что учителя не все и не всегда правы, получен на всю жизнь.

На всё это тёща заявила, что она сама учитель и сказку эту знает хорошо, что учитель тогда меня пожалела и не стала спорить с отцом. Что я, типа, выдумал тогда ту историю. На пруфы из интернета тёща сказала, что смотреть ничего не будет, она педагог со стажем и лучше знает. Я после промолчал, но к тёще больше не хожу и не общаюсь. Жена меня не понимает, говорит, что я выдумываю себе проблему из-за какой-то детской фигни, вникать в которую она не собирается. По итогу из-за мелочи я перестал общаться с тёщей и имею напряжённые отношения с женой.

А сам я что? Да ничего, мне самому пошел третий десяток, мне всё равно на мнение тёщи, налаживать общение у меня желания нет, но и историю эту без контекста я не вспоминаю, но осадок от несправедливости где-то в глубине остался. Помните, что общаться с ребёнком нужно в любом возрасте, ведь дети — это тоже личности со своим миром внутри. А взрослые не всегда бывают правы.

Прав ли я?