Лучшие истории недели

и в зависимости от того что мы смотрели, мы были то индейцами, которые учились стрелять из лука и метать самодельные томагавки, то мушкетерами, ну и естественно немцами и русскими.

Как то в клубе показывали патриотический фильм "Укрощение огня", по моему с Кириллом Лавровым в главной роли, про Королева и ракеты, и конечно мы загорелись построить свою ракету.

Но поняв что по всем расчетам, металлическая труба тяжеловата для корпуса ракеты, да и с[тыр]енного пороха не хватит для полета, идею с сожалением забросили.

Но потом в году семьдесят шестом, на экраны вышел фильм "Вы Петьку не видели? "

Этакая сельская пастораль, про деревенского мальчишку с золотыми руками, который был безответно влюблен в местную красавицу, которая в итоге так ему и не дала, а дала другому достойному и более взрослому парню, но суть не в этом.

Одним из эпизодов фильма, был пролет бочки по ночному небу на реактивной тяге, и крылатая фраза "Братья не спят! "

Ура! Раз в фильме бочка летает и мы сможем.

Весь путь домой мы обсуждали, на каком же топливе летела бочка?

Санек утверждал что точно на бензине, я склонялся к ацетилену, и эксперимент решили провести завтра.

Где взять бочку и как получить ацетилен из карбида, мы хорошо знали, так как делали хлопушки из баллончиков из под Дихлофоса, карбида и спичек.

Отковыриваешь головку, пробиваешь гвоздем дырку в донышке, кусок карбида внутрь, немного воды, подержал секунд тридцать. подносишь спичку к донышку и выстрел, а если подержать минуту и поднести к горлышку, то банка летит метров на двадцать.

Шестидесяти литровую бочку из под краски сперли в мастерской, там же у сварных уперли с килограмм карбида, а на стенде ведро отработанной солярки, которой мыли двигатели и ветошь.

Чтобы собрать незаметно все компоненты, ушел примерно час.

Стартовую площадку соорудили метрах в тридцати за гаражами между посадкой и полем с подсолнухами.

Бочка в диаметре сантиметров шестьдесят, с ровной круглой дыркой от крышки сантиметров двадцать в диаметре, в днище пробили дыру ломиком с пожарного щита.

До сих пор не пойму зачем мы делали эту дырку?

Вырыли яму сантиметров тридцать глубиной, прорыли до нее двухметровую канавку, уложили ветошь и залили соляркой.

Плеснув на карбид пол ведра воды, мы стали ждать пока наша ракета заполнится топливом, достаточным для старта.

Непонятно почему, мы были уверены что бочка полетит в поле, но реальность оказалась чуточку иной.

Прошло несколько минут, топлива по нашему мнению было уже достаточно, надо поджигать.

Товарищ опасливо покрутил головой, тогда я взял самодельный факел и поднес к ветоши, которая вспыхнула моментально.

Результат был ошеломительным!

Грохнуло так, что мы оглохли, нас с ног до головы забрызгало карбидом, а бочка стартанула метров на тридцать вверх и по наклонной траектории с жутки воем полетела на машинный двор, где два тракториста дядя Коля и Никифорыч натягивали гусеницу на новенький ДТ-75.

Дальше со слов дяди Коли, когда мы уже были постарше и работали штурвальными он часто вспоминал эту историю.

[дол]бемся с гусеницей, завгар сказал чтоб после обеда трактор был готов.

Натянули почти, я вставил костыль а Никифорыч взял кувалду, замахнулся, и тут грохот!

Никифорыч так и застыл с кувалдой глядя в небо, когда он увидел что сверху нас летит со свистом что то похожее на бомбу.

На размышление была секунда, Никифорыч, бывший фронтовик среагировал сразу.

— Воздух! Ложись!

И нырнул под трактор с кувалдой в руках, а я вижу что места под трактором для меня нет, падаю на землю и закрываю голову руками..

Что то грохнулось метрах в десяти от нас, взрыва не было.

Через минуту матерящийся Никифорыч вылез из под трактора, встал, отряхнулся, подошел и увидел сплющенную бочку.

— Убью сс@ка того кто это сделал!

Со слов Никифорыча, он сразу вспомнил всю свою фронтовую молодость и атаку "Юнкерсов".

— [м]лять, слышу вроде как гаубица жахнула, думаю откуда здесь гаубица? Потом свист как от бомбы, но "Юнкерса" не вижу, но что то летит, и тут сработал рефлекс.

Точку старта по звуку и траектории вычислили быстро, кара настигла нас в тот момент, когда мы оглушенные пытались затоптать разбросанную горящую ветошь.

Подбежавшие мужики отвесили нам лещей, взяли за ухо и долго и смачно, рассказывали что они думают про наши умственные способности и про наших родных до третьего колена.

Нет, мы их не слышали, так как в ушах звенело, а читали по губам, и нам сурдопереводчик был не нужен, мы все прекрасно понимали.

Со стороны они были похожи на героев немых фильмов Чаплина.

Нас притащили к пожарному баку, где отмыли от карбида и предав ускорения двумя пенделями отпустили восвояси.

Вечером десятилетним новоявленным конструкторам Королеву и Фон Брауну выдали знатных люлей, запретив посещать мастерские и гараж, как казалось надолго отбив тягу к экспериментам.

Но не прошло и пол года, как мы увидели в клубе документальный фильм про полет Союза — Апполона и подготовку космонавтов, и решили ее повторить.

Но это совсем другая история.

гидроперита и фиксажа и тому подобное.

Но запомнилась мне химическая грелка для рук для любителей зимней рыбалки, рецепт которой был любезно опубликован в журнале "Юный техник", который мне выписывали родители.

В общем, надо смешать медный купорос, соль и алюминий в какой-нибудь емкости, которую можно взять в руки. Когда на зимней рыбалке руки замерзнут, надо было зачерпнуть из лунки воды в эту емкость, и начнется реакция с выделением тепла. Без воды реакция не идет. Кроме того, в смесь рекомендовалось добавлять деревянную стружку для ее разбавления, и как следствие, для замедления самой реакции. В журнале говорилось, что при правильно подготовленной смеси можно греться 20-30 минут.

Соль и вода дома были, алюминиевой проволоки можно было много где найти на улице, а медный купорос продавался в хозяйственном магазине как средство для обработки растений. В качестве емкости была взята жестяная банка из под кофе. Не было только деревянной стружки для замедления реакции, а идти на лесопилку или пилить самому было лень. Да и зачем ее замедлять, я же просто эксперимент дома хотел поставить, а уже потом может быть сделал бы нормальную грелку, чтобы на рыбалке не мерзнуть.

В качестве помещения для химической лаборатории была выбрана ванная. Мне она казалась самым безопасным местом на случай, если что-то пойдет не так. Ага, знал бы заранее, выбрал бы пустырь на улице...

После смешивания соли с купоросом в банке я засунул туда куски заранее нарезанной проволоки и налил воды. В банке забурлило, видно было, что реакция идет с бурным выделением какого-то газа. Банка мгновенно нагрелась, но я успел поставить ее на дно чугунной ванны. Поскольку про выделение газа в "Юном технике" не говорилось, я решил кое-что проверить.

Спички нашлись в туалете. Помню, "мода" была такая — поджечь спичку в туалете после себя, чтобы говном не воняло. Освежителей воздуха тогда не было и в помине. А спички реально помогали.

Ну это я отвлекся. Метнувшись в туалет за заветным коробком, я вернулся уже к извержению бурлящей смеси из банки. Медлить было нельзя, а то мало ли что, вдруг еще эмаль на ванне растворится.

В общем, протянул я горящую спичку к этой банке. На вытянутой руке, сам сидя на полу за ванной. Природное чувство опасности не подвело. [бах]нуло так, что даже оглох немного. Водород, подумал Штирлиц, но уже потом... А сразу после взрыва, я потихоньку открыл сначала один зажмуренный глаз, потом от испуга сам широко открылся и второй глаз, и наверное еще и рот.

Над ванной на веревках висели несколько батиных трусов и носков, какие-то поленца. Мать после стирки повесила сохнуть. Все это не только высохло, но еще и частично выгорело. Не только белье, но и целлофановая шторка для ванной — все было в небольших рваных дырках с обгоревшими краями. В банке содержимого не было. Оно было на стенах и потолке.

Пришлось действовать быстро. Скинул все, что висело, на пол, потом включил душ с холодной водой, охладил банку. Думал, если белье продолжит гореть на кафельном полу, тоже залью его водой, но оно погасло. Потом отмыл стены, потолок и шторку. Отмылось все на удивление легко. Я каким-то чудом даже не обжегся. Обгоревшие края на прожжённых дырках на батиных трусах, носках, полотенцах и шторке аккуратно обрезал ножницами.

Родители мне ничего не сказали вечером. По крайней мере, никакой серьезной взбучки я не помню. Теперь я понимаю почему. Мать из Новомосковска, жила в Аварийном поселке. Что бы не значило это название, я предполагаю, что там были аварии и посерьезнее. Ведь рядом огромное химическое предприятие. Батя из Мариуполя, где домны ухают, небо красное, а море зеленое. Ну и про свои опыты в детстве он мне рассказывал. Надо сказать, я почерпнул...

Ну а на следующий день я подошел к нашей химичке и, сделав наивное лицо, спросил:

— Любовь Сергеевна, а что будет, если смешать поваренную соль, медный купорос, воду и алюминий?

Она сказала, что это хороший вопрос, и что скоро олимпиада по химии. Поэтому заставила меня на перемене вместо обеда писать уравнение химической реакции, одним из продуктов которой был водород. Когда я расставил коэффициенты и поставил стрелку вверх в конце уравнения, она сказала:

— Молодец! Пять! Пойдешь на олимпиаду. А откуда ты знаешь про выделение тепла?

Я с гордостью ответил:

— Это рецепт грелки для рыбаков из "Юного техника". ..

И про себя потихоньку добавил:

— Будь она неладна!

что это она мне позвонила. Она сказала, что это другое.

Я стоял с двумя трубками, у меня подгорало, и я подумал: а мне кому позвонить? И понял, что некому. Все, кому я мог бы, в эту минуту тоже стояли у плиты с двумя трубками. Мы — те, кому звонят.

Нас называют поколением Х. Буква как в анкете, где не нашлось подходящей графы. У бумеров есть биография, у миллениалов пресса, у зумеров всё остальное, уже и альфы какие-то подрастают. А нам выдали крестик и забыли. Хотя если честно посчитать, кто кому что должен, нам полагалось бы не имя, а памятник. Желательно при жизни, пока есть кому посмотреть.

Начиналось всё, впрочем, мирно. У нас во дворе ключ носили на шее, на шнурке от ботинка. Не потому, что родители были плохие, а потому, что они были на работе, а мы были большие. В семь лет большие. Вот с этого "большие", по-моему, всё и пошло.

Родители наши жили в мире, где завтра было известно заранее. Институт, распределение, оклад, очередь на квартиру, через двадцать лет ордер. Цена была выбита прямо на вилке и напечатана на обложке книги, потому что никому не приходило в голову, что она может измениться. Денег у этого мира не было, зато было расписание. Государство, конечно, было сволочное, но хотя бы притворялось, что мы ему нужны.

Потом расписание начало сбоить. Сначала это было даже весело. По телевизору человек в очках молча водил руками, и вся страна ставила перед экраном трёхлитровые банки — заряжать воду. Бабушка заряжала, мама заряжала, мы смеялись, но пили.

Водку выдавали по талонам, сахар по талонам, за ними стояли с паспортом, и талоны на водку были твёрже рубля — ими расплачивались с сантехником. Мы варили джинсы в кастрюле с белизной, чтобы вышло "как фирменные", и ходили в видеосалон в подвале, где Шварценеггер говорил гнусавым голосом с прищепкой на носу. В программе "Взгляд" впервые сказали вслух то, о чём на кухнях говорили шёпотом, и родители сидели перед телевизором с таким лицом, будто им читают их собственный диагноз.

А потом расписание кончилось совсем. И выяснилось, что взрослые в семье теперь мы — вчерашние школьники с ключом на шнурке. Отец-инженер неделю молчал, потом поехал в Польшу с клетчатой сумкой. Доцент с соседнего этажа копал картошку на шести сотках, и это была не дача, а продовольственная программа.

Начальник цеха искал цех, цеха не было. Маме на заводе зарплату выдали хрустальными вазами, и она ездила менять их на рынок — ваза на мешок сахара. В ларьке у остановки продавали спирт "Рояль", "ножки Буша" и ликёр "Амаретто" одного цвета с ликёром и с ядом. А главное, исчезло то, чем родители дорожили больше зарплаты: уверенность, что послезавтра будет как вчера.

Деньги мы меняли столько раз, что перестали к ним привязываться. Сначала за три дня надо было успеть сдать сторублёвки, потом нули на купюрах росли быстрее, чем мы успевали их считать, потом нули отрезали обратно.

Сбережения родителей, те самые, "на чёрный день" сгорели вместе со сберкнижкой, и чёрный день наступил именно поэтому. Каждому выдали по ваучеру и объяснили, что это две "Волги"; у большинства он ушёл за бутылку. Потом мы сами отнесли первые заработанные деньги в красивый офис с рекламой по телевизору, и офис исчез вместе с рекламой.

Мы единственное поколение, которое умеет в уме переводить любую сумму в доллары, в зарплаты и в квадратные метры одновременно. Это не талант, это травма.

Мы выкрутились. Не все одинаково, но выкрутились. Научились считать деньги, договариваться, начинать с нуля во второй и в третий раз.

В тридцать переучились с кульмана на компьютер, в сорок писали первое в жизни резюме и объясняли двадцатипятилетней девочке из отдела кадров, чем занимались последние двадцать лет.

В пятьдесят освоили видеозвонки, электронные подписи и слово "онбординг". Каждые десять лет мир объявлял, что всё, чему мы научились, больше не нужно, и мы шли учиться заново.

И усвоили главное правило: никто не придёт. Ни государство, ни профсоюз, ни добрый дядя. Если проблема твоя — тебе и решать.

Теперь нам за пятьдесят, и у нас два фронта. Сзади — стареющие родители, которые до сих пор ждут от жизни порядка, справедливости и благодарности, потому что им так обещали. Мы водим их по врачам, объясняем, почему лекарство из рекламы не поможет, и втайне заводим им карту, чтобы пенсия не лежала под матрасом. Впереди — дети, у которых есть личные границы, травмы, выгорание, ресурс и ещё десяток слов, за которые нас в их возрасте отправили бы в комнату подумать.

Я утрирую, конечно. Но когда слушаешь, как двадцатилетний человек устал от токсичного окружения, невольно вспоминаешь, что в десять ты сам грел себе суп на газу, в двенадцать стоял за молоком с бидоном, а в пятнадцать кормил ужином всю семью. И никому, ни тебе, ни маме, не приходило в голову называть это подвигом. Это называлось "большой уже".

Так мы и застряли посередине. Должны вверх, должны вниз, должны государству, которое вспоминает о нас, когда нужны налоги. Родители вырастили нас с таким чувством долга, что им можно колоть дрова. Дети научились прекрасно объяснять, где проходят их границы. Наши границы потерялись где-то во время перестройки, вместе с вкладами в сберкассе.

А жаловаться мы не умеем. Нас учили обратному. Упал — вставай. Заболел — таблетку и на работу. Устал — отдохнёшь на пенсии. Если доживёшь.

Мы, кстати, единственные, кто ходил к врачу бесплатно, потом платно, потом по страховке, потом снова платно, и так и не понял, в какой из этих систем его, собственно, лечили.

Иногда я думаю, что наше поколение так и уйдёт: не от болезней и не от старости, а от усталости. Просто кончится завод. Слишком долго были взрослыми — за себя и ещё за троих.

Хотя нет, не сразу. Сначала доделаем. Досмотрим родителей, доучим детей, раздадим долги, починим то, что сломали другие. И только потом ляжем. С чувством выполненного долга — единственным чувством, которое нам точно разрешили.

И будет нам рай. А в раю — наш двор. Ключ на шнурке, никто не спрашивает, где ты был до десяти вечера, пиво отпускают с тринадцати лет, курить можно в поездах, самолётах и концертных залах, и никто ничего от тебя не хочет. Ни родители, ни дети, ни государство. Телефоны там не ловят. Оба.

Только денег там у нас не будет. Думаю, это предусмотрено специально. А то ведь опять кому-нибудь отдадим.