Смешные истории

полусгнившего паркета, друзья помогли перетянуть и обновить диван и кресло, а советская стенка приобрела винтажный вид (пара ведёрок краски и новая фурнитура). В санузле шторку, закрывающую вход, заменила-таки дверь, а лампочки Ильича – нормальные плафоны.

Хозяйка знала и одобряла. Пока не пришла за деньгами на следующий месяц. "О, так за такую квартиру вы мне теперь будете не 17 000, а 30 000 платить!". Не поверив ушам, я напоминаю, что арендная плата у нас зафиксирована договором. "Тогда я вас выселяю!". На мой отказ она разразилась бранью и уехала. А на следующей неделе мы последовательно обнаружили у двери собачье дерьмо, дохлую крысу, разбросанные булавки и изорванные фото моих детей… Но, если у тебя двое детей, с сумасшедшими шутки плохи. И я сдалась.

Хозяйка, как и положено по договору, вернула залог и оплату за полтора месяца (после скандала и подключения полиции), но это не покрыло ни затраты на ремонт, ни главное силы, которые я в эту квартиру вложила.

В общем, выгребаю последние вещи из ящика старенького комода и в расстроенных чувствах дергаю так, что ящик с треском вылетает из пазов. А по задней стенке к трухлявой деревяшке приклеены несколько желтоватых газетных свертков. 20 000$. Сотенными. Аккуратно вставила ящик на место. Деньги уложила в чемодан. Так у меня появился первый взнос на ипотеку, а ремонт я теперь делаю в новой, а главное своей двушке.

В один из кабинетов, для разбирательства привели двенадцатилетнюю девочку. Ее поймали на улице, есть подозрение, что еврейка.

На свою беду, она и вправду была еврейкой. Родители уже месяц, как поджидали свою доченьку на небе, и вот пришла пора Адочки. Месяц она бродила по городу, жила, где придется. Приютить опасную девочку никто не решился.

В комнате работали два офицера за двумя письменными столами. Один оторвался от бумаг, перекинулся парой слов с конвоиром, глянув на Аду, сказал:

— "Я! Дас юдише швайн! " и опять углубился в бумаги. Советская пионерка, хоть и не понимала по-немецки, но что такое "юдиш" и что ее ждет, знала.

Она вдруг в отчаянии бросилась к дверям и опрометью выскочила в коридор.

Присутствующие не кинулись догонять беглянку, а дружно заржали, ведь в здании не было ни одного окна без решетки, а внизу на выходе — круглосуточная охрана, и только немецкая. Бежать-то некуда, разве что заскочить в другой кабинет... А толку? Но страх смерти не имеет логики.

Ада из коридора кинулась на второй этаж и забежала в первую попавшуюся открытую дверь.

Немцы обрадовались новому развлечению и, не спеша, планомерно, как инопланетяне в поисках человека, обходили комнату за комнатой:

— "Тефощка. Ау! "

"Кте ты ест? "

"Ком, дас кляйн юдише швайн... "

"Ау! Ми тепя искать! "

Инопланетяне обошли все помещения на обоих этажах, потом еще раз, еще...

Им уже было не смешно. Еврейки нигде не было. Через пару часов поиска они поняли, что девчонке удалось просунуть голову между прутьями в туалете, и она сбежала. И какие же маленькие головы бывают у этих подлых еврейских детей...

Тут же вызвали "майстра" из местных, и он присобачил дополнительную перемычку к туалетной решетке.

В комендатуре наступила ночь. Офицеры разошлись по домам, темный особняк опустел, только охрана у входа еле слышно переговаривалась.

С самого утра Ада лежала внутри старинного камина, но до сих пор боялась дышать. Камин зиял чернотой в самой большой комнате купеческого дома.

При советской власти барство было не в почете, экономили дрова, топили буржуйками, и каминную трубу заложили кирпичом, но так удачно, что внутри на высоте полутора метров получилась кирпичная полка. Сантиметров сорок в ширину, тут пока можно было переждать. Пока...

В эту ночь девочка так и не покинула своего убежища.

Наступило утро, в комендатуре затрещала работа, и о вчерашней сбежавшей еврейской девочке все, конечно, забыли.

Только во вторую ночь Ада решилась покинуть свою норку. Она неслышно, как привидение, пробралась в туалет, без которого уже почти падала в обморок.

Жадно напилась воды и вернулась в "свою" комнату, По запаху нашла в чьем-то столе спрятанное печенье и залегла до следующей ночи.

Так, из ночи в ночь, Ада все расширяла свой жизненный круг. Доходила даже до первого этажа, влезала в буфет, а там всегда можно было поживиться кусочком хлебушка, не обделяя господ офицеров. Она понимала, что если пропадет хоть кусочек сала, то будут подозрения, и могут здание обыскать с собакой. А это — смерть. Но пока сама Ада превращалась в дикую собачку, или, скорее, в затравленного мышонка с огромным не мышиным телом, которое нужно кормить. Все чувства ее обострились. Девочка слышала даже, сколько существ находится на втором этаже и сколько — на первом. Лежа в камине, она чувствовала вибрацию стен от входящих в здание инопланетян. Днем не спала, боялась, что во сне пошевелится. Девчонка знала всех солдат и офицеров комендатуры, хоть никогда их и не видела. Различала по голосам, походке и запаху. Вскоре приноровилась мыться и стирать белье в туалете.

Самым страшным еженочным испытанием был слив воды унитазного бачка. Со временем Аду уже невозможно было застать врасплох. Она по своим внутренним часам знала, когда под утро придут истопники, работники кухни, а уж охранники, по ночам обходящие этажи, для нее казались просто махорочными топающими слонами.

Человек ко всему привыкает.

Ада стала привидением, о котором даже не ходило слухов...

Девочка сначала интуитивно, а потом — и по словам, начала понимать немецкую речь.

Жизнь шла. Ведь, несмотря на ежесекундный смертельный риск быть обнаруженной, это была все же жизнь. Чтоб не сойти с ума, она мысленно разговаривала с родителями и со "знакомыми" немецкими офицерами.

Однажды ночью, когда девчушка привычно прокралась в туалет, ее, как громом поразило. На умывальнике лежали: ломтик хлеба и малюсенький кусочек мыла. Это был не офицерский туалет, и мыло каждый приносил свое, могли, конечно, забыть, но хлеб откуда!!?

О НЕЙ КТО-ТО ЗНАЛ!

Ада не притронулась к этому богатству. Вдруг — западня... На следующую ночь все повторилось. Эх, будь что будет, взяла. В конце концов, немцы — люди педантичные. Если б что и заподозрили, то не мыльцем бы выманивали, а овчарками.

Через неделю девочка поняла, что доброй феей была уборщица тетя Зина.

То ли по маленьким мокрым следам, то ли еще как, но тетя Зина догадалась о "привидении". Жизнь у Ады началась царская: целый кусочек хлеба в день, иногда — даже с кубиком сахара.

В одно прекрасное утро в комендатуре перестала звучать немецкая речь.

Все шло совсем непривычно. Дом наполнился новыми запахами и звуками.

Незнакомые люди говорили только по-русски. Ада целых три дня еще сидела в камине, прислушиваясь, пока не решилась выйти к нашим.

Был 1943 год...

Четырнадцатилетнюю еврейскую девочку Аду вначале отправили в полтавский детский дом, а в 44-ом — во Львовский интернат. В этом городе она и прожила всю свою жизнь.

Детей у Ады не было — расплата за подорванное в камине женское здоровье.

Я знаю тетю Аду, сколько себя помню. Мы жили дверь в дверь. Меня часто с ней оставляли родители, когда шли в кино. От нее я и услышал всю эту жуть.

Году в семидесятом, тетя Ада съездила на Полтавщину, где и разыскала уборщицу тетю Зину, которая к тому времени уже давно отмотала свою "десятку".

Узнала по голосу...

а всего лишь по два, благодаря ново-установленной системе охраны "Пион"

(по-моему, так она обзывалась). Суть её в том, что имея 2 столба (на одном приёмик, на другом передатчик, направленные друг на друга), можно отследить, что этот участок между столбами кто-то пересёк, когда сигнал прервётся, т. е. чьё-то тело на мгновение заслонит сигнал с передатчика и приёмник в это время ничего не будет принимать, подав нам звуковой сигнал в караульном помещении и высветив номер сработавшего участка

(таких участков было вокруг стоянки штук 10).

А отапливался весь домик АТО от своей собственной котельной, простой до безобразия: на крыше домика стоял подвесной топливный бак на 2 тонны керосина, откуда он, керосин то бишь, самотёком по резиновому шлангу перетекал в форсунку печки, находящейся в подвале того же домика.

Температуру регулировали вентелем на форсунке, поэтому периодически

(хотя бы раз в час) необходимо было проверять состояние горения, не перетекает ли керосин, и т. д.

Была уже ночь, что-то около 2-ух, когда я разбудил напарника, оставив его у ТВ, а сам прилёг на топчанчик для законного отдыха.

Проснулся от бешенной тряски меня, любимого, напарником с большими круглыми глазами и криком "вставай, пожар, горим!". Открываем дверь из караулки – из коридора клубы чёрного дыма и нихрена не видно. Хватаем по баллону-огнетушителю — и ощупью в подвальчик к котлу. Вслепую на последнем дыхании опорожняем наши огнетушители в сторону оного (к слову сказать, огнетушители были хорошие – немецкие порошковые, благодаря им, наверное, всё достаточно удачно и окончилось), и выскакиваем опять же наощупь с двери чёрного хода (одна задвижка типа засов изнутри). И

ДЫШИМ. Долго ДЫШИМ…

Потом – звонок дежурному по полку с докладом о случившемся, приезд командира части (примчался буквально в течении 10 минут). Пистоны нам, конечно вставили потом, куда надо, но первыми словами командира были:

"мужики, спасибо вам, что живы остались! " — и рукопожатие.

Кстати, это всё была преамбула.

Теперь сама амбула, так сказать.

Идём мы с Юркой после всех разборок с части в городок, ох[рен]еваем всё ещё после случившегося и не осознаём пока, как нам крупно повезло, а навстречу – капитан Диденко с нашей эскадрильи, по-простому – Дид.

Фигура очень колоритная тем, что раза три он кодировался, и все разы очень быстро подбирал ключ раскодировки. Ну вот любил он "это дело", бескорыстно и отчаянно.

И идём мы так вот, еле передвигая уставшие ножки после всех приключений, поравнялись с ним, и говорим: "здорово, Дид! " и руки тянем для рукопожатия. А он, значит, присел слегка, челюсть у него отпала, смотрит как-то бешено на нас, и – бочком, бочком, плавно переходя на бег. Мы в непонятках, переглянулись, рукой махнули – и дальше себе пошли.

На следующий день перед построением проржались после рассказа Дида: "иду это я, значит, на построение, с будунища, всего мутит, через переезд перехожу по мостику – а мне навстречу два [мав]ра! Зимой! В Забайкалье!!!

Рожи чёрные и в нашей форме. И всё бы ничего, но они ведь со мной поздоровались!!! Откуда, спрашивается, они меня знают? И кто их вообще в часть пустил?! Я думал, белка стеганула, завязывать пора…"

её узнать. Но банковладелец молчал, как партизан на допросе. И вот однажды, за бутылкой вискаря, его удалось разговорить.

В конце девяностых Стасик подался "под флаг" — завербовался через крюинговую компанию на иностранный пароход. Судно оказалось не совсем иностранным – бывший советский контейнеровоз, проданный на Кипр за долги. Последний год настоящего электромеханика на пароходе не было и Стасик не вылезал из текущего ремонта, пытаясь восстановить всё то, что до него не смогли сохранить его предшественники. Но ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Однажды, во время сильного шторма в Южно-Китайском море, горячее трансформаторное масло выплеснулось ему на ноги и затекло в сапоги. Так Стасик, в первый раз в жизни, попал в Таиланд.

У судоходной компании оказалась хорошая страховка и он очутился в одной из самых комфортабельных больниц Бангкока. Госпиталь был красивый и кормили вкусно, а вот лечили не очень. Ожоги не заживали, а, в условиях тропиков, даже начали гноиться.

Как-то раз, месяца через три, к Стасику подошел дежурный врач и спросил:

— Вы, вообще, из какой страны?

— Из России, — ответил недоуменный Стасик.

— Домой слетать, попрощаться с родными, друзьями не хотите? – вежливо поинтересовался доктор.

Стасик понял: "Надо отсюда бежать, и быстро! А то будет поздно! "

В Питер он вернулся в феврале. Штурман Макс с матросом Шуриком поехали его встречать в Пулково. Сотрудник авиакомпании вывез Стасика в инвалидном кресле и пересадил на скамейку в зале ожидания, а кресло попытался забрать. Шурик средство передвижения электромеханика решил не отдавать. Но выяснилось, что кресло принадлежит авиакомпании и вернуть его все-таки придется.

Стасик находился в депрессии: просил виски и умереть.

— Что делать будем? – спросил Макс у Шурика.

— Не знаю, может скорую вызовем?

Минут через сорок в аэропорт приехала скорая. Увидев ноги Стасика, врач со скорой сказал, что ожогам месяца два и пусть больной возвращается туда, где начал лечиться.

Шурик аргументированно ответил бутылкой "Джонни Волкера". В результате переговоров, блока Мальборо и еще одной бутылки вискаря Стасика увезли в Джанелидзе – больницу скорой помощи в Купчино. А уже через две недели выписали оттуда на домашнее излечение, дав на прощанье ту самую банку с мазью Вишневского, ставшей для него "счастливой".