Смешные истории

[п]опах мира, в самых страшных и смешных ситуациях.

Случилось ему как-то застрять где-то в Азии, вроде Вьетнам, не помню. Не пофартило, застрял без денег, без жратвы, с поломаной лодкой. Но Гечик не унывал, к тому же, у него было ружо. Подводное. С этим ружом Гечик какое-то время успешно добывал себе рыбов, раков и доверчивых женщин, но захотелось разнообразия, ибо сколько можно жарить рыбов и женщин?

Гечик решил рыбов продавать. За пару часов он добывал 2-3 лобстера, с десяток больших рыб и ведерко раков. На стареньком тузике он подплывал к белоснежным красивым яхтам и пытался продать добычу, но безуспешно. Обитатели яхт смотрели на него как на гавно, особенно свежеотжаренные женщины.

Гечик сменил тактику. Он все так же подкатывал к яхтам с уловом, но теперь кричал: Чеиндж! Но мани, давайте баш на баш, суки!

О, это другое дело! При слове "менять" у даже у пожилых джентельменов загорались глаза, за лобстера Гечик получал бутылку виски или пару банок консервов, за раков 5-6 банок холодненького восхитительного пивка, за рыбы давали сигареты, вино, домашнюю снедь.

Торговля шла как на базаре, с криками, спорами, размахивания руками.

— Дам две пачки сигарет и пол-бутылки рома за этого тощего лобстера, — кричали ему с борта.

— Добавьте сыра и пару яблок, — пускал слюну Гечик.

Солидные яхтовладельцы становились похожи на разгоряченных юнцов, их молодые подтянутые жены красиво наклонялось над леером, демонстрируя загорелые сиськи в надежде сбить цену.

На одной яхте ему дали пару самокруток за трех раков, на другой просто накидали местных фруктов бесплатно. Где-то просили поплавать с ружьем, на большом катамаране, где отдыхали четыре скандинавские женщины средних лет, настойчиво приглашали подняться на борт.

Сразу же выявились и национальные различия. Жлобистые французы помогали почти соотечественнику неохотно, греки и итальянцы торговались за каждый плавник, чисто по приколу, зато несколько испанских футболистов, отдыхавших на супер-яхте с [м]лядями, за просто так навалили ему несколько подносов со жратвой, и приглашали приходить еще, все равно жратву девать некуда.

Встретив русских, Гечик, неплохо говоривший (это отдельная история) спросил за "пирашки и борш", и ему со смехом дали вареной картошки с чесноком.

Такая жизнь продолжалась недели три, Гечик стал неотьемлемой частью пеизажа, ему махали руками, кричали приветствия, женщины томно подмигивали.

Потом друзья или родня (не королевская) прислали деньги, Гечик починился и за пару недель до сезона ураганов уплыл куда-то дальше.

Это, конечно, не самое экстремальное его приключение, но Гечик всегда вспоминает его с удовольствием. Только рыбу не любит до сих пор.

необратимое. Значит, надо, чтобы она проиграла мне, и пораньше.

— Давай в шахматы, — говорю.

— Играю без ферзя. Выигрываешь десять партий подряд — забираешь мой планшет. Нет — стригу тебя как захочу.

Играем мы обе примерно одинаково: правила знаем, пару дебютов помним, а дальше как пойдёт. Проиграть партию без ферзя в таком раскладе невозможно. Почти. Сестра посмотрела на меня с жалостью, как на человека, который добровольно отдаёт планшет, и согласилась.

Первые партии она выигрывала с таким видом, будто уже выбирает чехол. К седьмой начала торопиться и зевать. На восьмой у неё был ферзь, ладья и светлое будущее, а у меня король и надежда. Она гоняла моего короля по доске, азартничала и загнала его в угол, где ему некуда ходить, а шаха нет.

— Мат! — кричит.

— Пат, — говорю.

— Ничья.

— Ну и ладно, я же не проиграла!

— А я и не говорила "проиграешь". Я говорила "нет". Десяти побед подряд не будет. Это "нет".

Сестра открыла рот, закрыла, прокрутила в голове условие и поняла, что спорить не с чем. Тут до неё начало доходить, что такое теория вероятностей и почему казино никогда не проигрывает.

А у меня была домашняя заготовка. Накануне я скормила нейросети её фотку и попросила сделать стрижку под ёжика. Нейросеть постаралась от души: получилось очень реалистично и очень коротко.

— Вот, — говорю и показываю телефон.

— Примерно так и сделаем.

Такого звука я от неё не слышала с тех пор, как ей было три и у неё отобрали лопатку. Но уговор есть уговор, и после этой фотки она села на стул сама, как на эшафот.

Дальше был театр. Я завязала ей глаза шарфом и достала парикмахерские ножницы. Щёлкала над ухом громко и со вкусом, а на колени ей горстями сыпала длинные пряди. Сестра сидела, не дыша, и хлюпала носом. После нейросетевого ёжика воображение у неё работало на полную.

Пряди я заранее взяла у подруги в салоне, у неё там за день такого добра целый пакет набирается. Подруга спросила, зачем мне чужие волосы. Я сказала: "Для воспитания". Она не стала уточнять, видимо, тоже старшая сестра.

Когда я сняла шарф, сестра рванула к зеркалу, зажмурилась, потом открыла один глаз. Вцепилась в свою косу, пересчитала её, кажется, поштучно, и только потом посмотрела на пол, где лежала чья-то посторонняя шевелюра. На её лице была чистая, незамутнённая радость. Потом она поднесла кончики к глазам.

— Ты их всё-таки подстригла?!

— Два сантиметра. Ставка есть ставка. Скажи спасибо, что я добрая, а не Серёга из твоего класса.

Обижалась она ровно до вечера. Фотку с ёжиком потребовала удалить, но я, конечно, оставила: пригодится на выпускной.

Играть на желания она, кстати, не перестала. Но недавно от общих знакомых я узнала, что у них в классе теперь перед каждой игрой обязательно проговаривают граничные условия: на что именно играем, что загадывать можно, а что нельзя. Никаких "потом придумаю" и "на желание". Только конкретная ставка, озвученная до первой раздачи.

Кажется, я случайно научила целый класс читать договор перед подписанием.

регистрацию, – пусть еще хоть кто-нибудь улыбнется этой шутке.

Шутить он любил. Не то чтобы судьба располагала его к шуткам, скорее она сама шутила над ним по-черному. В юности, окончив пермский строительный техникум, он уехал по распределению в Узбекистан. Тогда же, что в Перми, что в Узбекистане была одна советская власть, только в Узбекистане теплее и яблок больше. Работал он там до пятидесяти лет – по служебной лестнице до главного инженера строительного треста поднялся. Женился, квартиру получил, когда дочь родилась, дачу какую-никакую построил, сад вырастил. Только тут советская власть вместе Советским Союзом кончилась. Неожиданно. И стал он в Узбекистане не нужен. Не нужен, до такой степени, что зарезать обещали, если не уедет. Так и уехали, оставив все нажитое. Хотя ехать-то, по большому счету и некуда было: ни друзей, ни родни в России не было. Года полтора мыкались беженцами. Пермь, Пенза, в конце концов, в Уфе работа подвернулась. Не главным инженером, конечно. Разнорабочим. Ну, и это ничего: во-первых, он за полгода из разнорабочего начальником участка стал, а, во-вторых, жилье все-таки – сначала прям на объекте, потом общежитие квартирного типа, потом дом собственный в поселке Москово построил: стройматериалами фирма помогла, а строил-то сам, конечно. Так и жил, и шутил, естественно, постоянно, характер такой – ничем не сломаешь.

Внуки с ним жили. Он, тогда, чтобы настроение жене поднять, внуку-первокласснику старую байку рассказал, как служил в годы гражданской войны на секретной подводной лодке. И как ходила та подводная лодка по подземным рекам Урала, помогая Чапаеву громить Колчака и Корнилова, тоже рассказал. Посмеялись. Он же не думал, что внук это в школе перескажет. Учительнице. А она к ним домой придет, правду о гражданской войне послушать.

Эт ничего еще. Зимой решил семью свежей рыбкой побаловать, сел на свой УАЗ и поехал на речку Белую с притоками и старицами рыбаков искать. Купил два ведра разной рыбы. Только, когда обратно возвращался, колесо пробил, аккурат напротив болотца одного, большого, но мелкого, сантиметров сорок воды – зимой насквозь промерзает. Кузов открыл, запаску достал – меняет. Тут его другие рыбаки нашли, они, неместные, место искали, где клюет лучше. Остановились рядом, рыбу в кузове увидели, и спрашивают, где наловил, мол. Он и показал на то болотце. Рыбачки по льду метров на сорок от дороги отошли, разложились, и бурить начали. А он колесо еще быстрее менять начал.

— Слышь, мужик, — говорят ему рыбаки, — ты точно здесь ловил? А то мы уже до земли добурились, а воды нет еще.

— Неее, не здесь, вы еще метров на сто отойдите, — он им ответил, — а то вдруг догоните.

Последние слова он, правда, не очень громко сказал. Пробитое колесо только в кузов закинул и уехал. Не знаю, как те рыбаки, а все смеялись, когда он рассказывал.

А еще, два соседа, заядлых охотника, ему пять ночей участок сторожили с ружьями. Он им сказал, что на простые петли восемнадцать зайцев, за одну ночь, на том участке, "взял". И зайцев ведь показал, что интересно. Они же не знали, что он этих зайцев у других охотников "занял", на день всего, похвастаться. Соседи, конечно, обиделись, но сами и посмеялись потом, когда он для примирения два литра белой выставил. Ну, вот и милиция показалась, на Красной площади без регистрации долго не погуляешь: "Предъявите, — говорят, — Вашу регистрацию, гражданин". Он паспорт посмотреть отдал – очень ему интересно было, как они отреагируют. Соседи по купе в поезде очень уж смеялись, когда он им паспорт показывал. Там, в паспорте, так и написано: "зарегистрирован по адресу…". И штамп стоит: "Московский сельсовет". Поселок-то – "Москово" назывался.

Впрочем, поселок и сейчас так называется. Дома у него только теперь там нет. Он его продал. Продал, через шесть лет после поездки в Москву. За год до этого опухоль у него нашли. Почку вырезали. Не помогло только. Когда врачи сказали, что жить ему месяц осталось, он дом и продал. Квартиру дочери в Пензе купил. На своем характере прожил там не месяц – год еще. Я его за месяц до смерти видел. Он и тогда шутил, сам не смеялся только — больно было смеяться.

Постскриптум: Просьба есть. Когда в обсуждении ругаться будете, вы автора ругайте, а не того "о ком написано": не сумел, значит, автор донести чего хотел до читателей.

воскресенье с открытой балконной дверью — погода позволяет. Но вот проблема — дом рядом с оживлённой городской магистралью, с 6 утра начинается движение, шумно. Воскресное утро. Поспать бы, да поваляться до 9-10, но шум мешает. Надо закрывать балконную дверь. А там кот дежурит. Я ему — Заходи! Нет. Пытаюсь загнать. Нет. Запрыгнул на балконный шкаф — хрен я его оттуда просто так достану. Ладно, гад такой, сиди! Закрыл дверь и пошёл додрёмывать.

Сквозь дремоту слышу, как он орёт, шкребётся. Ага, щас! Гуляй, родной...

Поорёт, пощкребётся, устанет, замолкнет, отдохнёт и по-новой. А мне-то что! Подушку на ухо, и чо я там такого интересного только что не досмотрел?... Так прошло около 4-х часов...

Проснулся. Всё. Кот орёт, шкребётся. До вечера там будешь сидеть, балда!

Но всё-таки смилостивился. Подошёл к балконному окну, раздвигаю шторы. А там — картина маслом: Стоит, бедняга, на внешнем подоконнике в позе Х — брюхо к стеклу прижато, лапы растопырены в стороны, передними скребёт по стеклу, на задних стоит, орёт как резаный, и на меня смотрит безумными глазами.

Открыл дверь. Пулей залетел, и сразу на ковёр на полу. Как он начал по нему кататься и перекатываться! И с боку на бок, и через спину, и чуть ли не целует тот ковёр. Буквально чувствовалось, как он, довольно мурча, во всё своё кошачье горло восторженно вещает — Дом! Милый дом! Наконец-то! Моё!.. Накатавшись таким образом, ко мне подходит. Приластился. Ну чо там Хозяин с завтраком? Я на тебя не в обиде, мур-мур-мур, да и ты на меня зла не держи, мур-мур-мур, ты такой хороший, и я такой замечательный, а еще мягкий, тёплый, пушистый и ласковый... Вот и хвост смотри, какой у меня классный! Мур-мур-мур.. И мордой так трётся, и спиной и боками прижимается, и хвостом обвивает... Мур-мур-мур.. И глаза — умильные-умильные! Разве что как человек елейно не улыбается.

Лан, покормил. Дверь на балкон открыта, но больше он в этот день туда ни ногой. Ни лапой, точнее))). Потом всё вернулось на круги своя — дверь открыта, ходит туда-сюда, балкон-квартира, квартира- балкон. Погреется на солнышке, потом ко мне приходит. На диван. На столе посидит, на стуле. Да и на ковре поваляться тоже надо... Кухня...

... Такой бедой, как в раздумьях сидеть на пороге балконной двери он перестал страдать. И вообще показывать мне свою независимость, особенно на балконе. Крепко запомнил команду "Заходи!". Но вот, к сожалению, команду "Пшёл отсюда! " иногда ещё игнорирует... Стараюсь его не наказывать, а пояснять. Внимательно слушает, разворачивается и спокойно уходит. Но раз уж пообещал ему что-то, что, к примеру, котлетой поделюсь, когда будут готовы, то тут уж отмазаться не получится — когда готовы, он как штык, тут как тут — Хозяин, будь любезен... И не уйдёт, пока не получит обещанного.

... Вот, некоторые утверждают, что коты человеческую речь не понимают, и не поддаются дрессировке. Всё они прекрасно понимают, но шифруются ))). И договориться с ними можно... Умные, заразы, но хи-и-итрые!))) Независимые и гордые, но ласковые и всё-всё-всё понимающие... Люблю котов!))) Ну как их можно не любить? )))... Вон, пришёл только-что, сел рядышком, прижался.. Мурчит...

за рулем и пассажиром в виде механика нашего завода и вторая с бывшим армейским водителем и мною, начальником снабжения верившим на слово. Перли мама не горюй, потому что вел колонну профессионал, а моего видимо в армии приучили не сдаваться. Но когда на перевале он нас вместе с машиной чуть не ухреначил с пятидесятиметрового обрыва у меня зародились смутные сомнения. Они усиливались с каждой доской которую я с этого ущелья потом вытаскивал на собственном горбу. Хорошо хоть сама машина зависла в сугробе и не сделала еще один кувырок. Второе мое сомнение зародилось когда на въезде в областной центр он со всего маху ухреначил стоящего на обочине собрата. Я еще подумал, хрен его знает, может армейский синдром и их там учили брать противника на таран. Морда нашего ЗиЛ была смята, так же как и крыло с пассажирской стороны. А я вообще-то ехал в трест за новым Камазом. И понял, что если даже с одним крылом мы долетим до треста, то камаза мне не видать как собственных ушей. А хотелось ездить в командировки с комфортом, на мягкой перине спальника и желательно с секретаршей нашего директора. Я не мог убить свою мечту, а говорят снабженец я был неплохой. А у каждого неплохого снабженцам масса неплохих знакомств. У меня они тоже были и я скомандовал водителю армейского запаса — на ремзавод! На ремзавод, мать твою! И всю дорогу тыкал пальцем куда свернуть. Вы не поверите, но даже в советское время отремонтировать машину можно было за два часа и всего лишь с помощью двух литров водки. Я пожалел, что взял мало, было бы три литра и ремонта было бы всего на час. Но основной заподляк ожидал меня совсем не в этом месте. Он ожидал меня в коридоре треста в виде главмеха.

— Ну что? — схватив меня за рукав, ехидно поинтересовался он, — не видать тебе камаза как собственных ушей!

— Это еще почему? — опешил я, помня что у меня все везде уже подмазано, обговорено и подтверждено, но секретарша вместе с периной немного поблекли.

— Да по кочану! Вы ЗиЛа то вдрись раздолбали, а хочешь новую машину!

— Какого ЗиЛа?! — скорчив лицо ближе к степени дауна, осторожно поинтересовался я. Лицо произвело впечатление.

— Ты дурочку не гоняй! — попер главмех, — где твой зил?

— На разгрузке, пиломатериал выгружает, — не меняя эмоций, вяло махнул я рукой в сторону склада, — а с чего вы взяли?

— Доложили мне! — солидно произнес главмех. И в этот момент меня пронзила мысль. Она вошла прямо в темечко, я понял, что это война да еще и с предательством со стороны нашего механика. Мысль была очевидна. Механики против снабженцев, бой обещал быть страшным, но им его не выиграть никогда. Ведь механики мыслят технически, а мы приспособлено.

— Пошли посмотрим! — приняв мою паузу за первую победу, произнес главмех.

— А что ее смотреть, машина как машина, при белой горячке еще и не такого наплетешь!

— При какой белой горячке? — опешил главмех.

— А вы что не видели, что он невменяем? — уже искренне удивился я, — неделю перед командировкой бухал, а потом мы его полночи на поле вылавливали, когда он с топором за оленями бегал! В таком состоянии хорошо, что в его авариях танки не участвовали. Он, кстати, как сейчас, тихий?

— Что ты ерунду несешь! Он же у вас вообще не пьет! — но уже с зародившимся сомнением, произнес главмех.

— Не пил! — скорректировал я, — а вот после стольких лет кодировки, видите, сорвался! Да что я вам объясняю, идите машину смотрите!

Нашего старенького ЗиЛа он гладил с полчаса, присматриваясь, прощупывая и простукивая, но два литра водки сразу, это вам не месячный оклад после. Машина была идеальна! Да и за пару часов в понимании главмеха после тех страшных катаклизмов описанным нашим механиком, она точно не могла иметь такое состояние. Водила меня впервые не подвел и на вопрос об аварии вылупил такие удивленные глаза, что было ощущение, что главмех врач, а он пациент психбольницы. Или все же наоборот? Пока главмех в этом разбирался, я рванул на склад запчастей, потом в бухгалтерию и еще куда то, везде искренне предупредив, чтобы были настороже и тяжелых предметов в руки нашему механику не давали. Искренность возымела свое действо. В бухгалтерию механика вообще не пустили, заперевшись изнутри. А я в этот момент уже рассматривал новый камаз.

И вот после стольких лет я до сих пор не могу понять, почему механик со мной полгода не разговаривал? Ведь я войну не объявлял и предателем не был. Почему?