Смешные истории

за огород хоронить. Муж её, Василий Ерофеич, возился в углу двора в погребе: что-то там внизу крепил, ремонтировал и глухо матюкался.

Отдав последние почести коту-питомцу, баба Шура забросала ямку и вышла из прогала. На весу она несла лопату, перепачканную глиной. Мимо проходила соседка – городская баба Фаина.

— Доброго здоровья, Александра батьковна! – поприветствовала Фая и для проформы спросила: – Чего деешь-то?

— Да вот, — сказала баба Шура. – Васька мой отмучился, болезный. Бог прибрал старичка. Поплакала да за огородом его прикопала.

От этого известия Фаина забыла куда и шла. Не далее чем вчера она видела Василия Ерофеича в магазине, где дед брал сахар, "Приму" и чекушку водки.

— Не может быть! – сказала она. – Василий твой помер? Как же так скоропостижно? Я ж намедни его видела.

— Ага, вчера ещё шустряком бегал, — кивнула баба Шура. – И весёлый был весь день, и селёдку цельную сожрал. Даже на койке с им вечор поиграли…

Глаза у Фаины медленно округлялись.

— А сегодня с утра заскучал мой Васька, занемог… — закончила баба Шура.

— Прилёг на лавку, что-то проворчал – и дух испустил.

Фаина машинально перекрестилась.

— Вот ведь как случается, — молвила она. – Был-был Вася – и не стало. А лопата-то тебе зачем, говоришь?

— Так за огородом его прикопала, сказано же! – повторила баба Шура. – В холстинку чистую завернула и схороняла. И метку из веточки поставила, чтоб не забыть.

Фаина была женщиной городской и многих деревенских традиций до конца не знала. Но ей показалось удивительным, что Шура вот так запросто схоронила усопшего мужа Василия Ерофеича за огородом, да ещё и веточку воткнула, чтоб не забыть где лежит.

— Заботливая ты, Александра, не отнять! – пробормотала Фаина в смятении. – Пошла и зарыла себе! А разве ж не полагается… ну, хотя бы там участкового позвать, чтоб факт смерти оприходовал?

Теперь уже баба Шура посмотрела на Фаю как-то странно.

— Ну ты болтанула! – засмеялась она. – Васька, конечно, орлом был… но кто ж участкового по таким пустякам теребит? Милиционер за каждым Васькой не набегацца. Давай уж сразу генерального прокурора вызовем?

Фаина молчала. Баба Шура перекинула лопату на другое плечо.

— Может, в городе у вас так и принято, — сказала она примиряюще. – Вы же умные все, чуть что – у вас прокуроры, советники, юстиция… А у нас в деревне по-простецки. Помер Максим – и хрен с ним. Бери лопату и копай. За огородом места много.

— Да-а-а… — пробормотала Фаина. – Чувствую, я ещё не всё знаю о вашей деревне. Но почему за огородом, в бурьяне его закопала? А в человеческом месте похоронить – никак?

Непонятливость Фаины начала злить Александру.

— А куда я с ним, коли околел? – спросила она сердито. – Не на кладбище же его с православными людьми ложить? Жирно будет. Испокон веков всех за огородом закапываю.

Баба Фая осторожно присела на чурбан. На лопату в руках Александры она старалась не смотреть. Сильно ей было не по себе и ноги подкашивались.

— Ну ты даёшь, соседка, — сказала она наконец. – Всех за огородом складируешь! И много у тебя их кроме Василия было?

— Пожалуй, немало, — задумалась баба Шура. – До Васьки, допустим, Мишка имелся. Нравом мягкий, но внутри подлец подлецом. Бывает, ночью подкрадётся, ляжет под бок – а к утру подо мной вся простыня мокрёшенька. Ух, лупила я его! А ишо раньше – Сёмка… тот был покладистый, ласковый. Да тоже срок пришёл – и помер. Изрядно я их поменяла.

И с размаху воткнула лопату в дёрн – словно точку поставила.

— Теперь все одним рядком за огородом лежат! Васька, Мишка, Сёмка… красавчики мои. Но не беда, мне Тонька на днях молоденького обещает подкинуть. Али на мой век их не хватит?

Неизвестно, что подумала Фаина, потому что в этот момент за спиной бабы Шуры появился дед Василий Ерофеич – перемазанный землёй и злой как чёрт.

— Смерти моей хочешь, кочерыжка старая? – заорал на супругу. – Меня там сверху по уши засыпало, я ору-ору, барахтаюсь… Насилу выбрался, а она тут лясы точит!

Вырвал у жены лопату и добавил:

— Дай сюда струмент! Сапоги откапывать пойду… и чекушка тоже там осталась.

Здесь тётя Фая тихо сползла с чурбана и лишилась чувств. Поэтому чекушка из погреба очень пригодилась.

хрень ржавую непонятную, так это ж вообще свезло конкретно, просто экстаз! Нахрен телевизор, нахрен Интернет – у тебя же есть ржавая хрень -и всё, блин, ты — король мира. Ковыряйся с ней хоть сутки напролёт, по-любому не надоест! Это ж Ржавая Хрень, как она вообще может надоесть?!

Верните меня обратно! Чтоб девочки снова бесили. Чтоб в лужу залез в сапожищах дедовских и медленно так топаешь по ней, ищешь в луже такое место, где вода прям до края сапожищ доходит, но при этом внутрь не заливается. Чтоб конфеты от тебя прятали — а не так, как сейчас: смотришь на эту Рафаэлу и тошнит сразу же, как её вкус представишь. Чтоб на велосипеде всего одна звёздочка была, и чтоб задние тормоза срабатывали, когда педали назад крутишь. Чтоб катафоты на колёса навешал, цветной проволокой спицы обмотал, и всё – теперь ты ну, просто не реально, запредельно крут! И нахрен ваши спортивные площадки, дайте просто поле: два рюкзака бросил — и всё, ворота футбольные готовы, сегодня ты — Зинедин Зидан.

А зимою, ночью, чтоб на улице -полный драбадан, чернота непроглядная, а ты зарылся в два одеяла, в комнате свечка горит. .. тепло... лежишь, на голые ветки за окном смотришь... и хорошо.

— Простите, давно автобуса не было? — спросил он одинокую даму на остановке.

Близоруко щурясь, она пролепетала что-то невнятное и быстро пошла прочь.

"Что за народ пошел!? Ну что, ответить нельзя? Вот раньше все было лучше, люди не такие злые были. Тьфу! " — распалялся человек в душе. С этим настроением зашел в подъехавший транспорт. Какие-то подростки, испуганно глядя на него, подскочили и освободили место.

"Ладно, чего на всех наговаривать, вот молодежь воспитанная" — проворчал он про себя.

— Показываем проездные, оплачиваем проезд! – издалека донеслось от кондуктора.

— Сейчас покажу, только сумку с плеча достану, — привычным движением, с лязгом затвора сдернул с плеча на грудь АК.

Народ в автобусе быстро присел, многие закрыли голову руками.

—!!??!

Немая сцена...

Покрасневший опер оторопело смотрел на свои руки, сжимавшие автомат.

— Б... дь! Спокойно граждане, милиция! Забыл сдать б.. дь! Водитель откройте дверь! — пулей вылетел с транспорта под нервные смешки, отходивших от шока граждан.

P.S.

"Хоть бы одна с... ка намекнула, что у меня что-то не в порядке! Это вам не с расстегнутой ширинкой ходить", – сокрушался потом товарищ.

P.P.S.

А вы как бы намекнули?

вдруг передумал подавать воду на второй этаж. Пришел специалист, разумеется по имени Вацек. В Чикаго каждый второй сантехник – поляк, и вообще тут 700 тысяч поляков, третий польский город в мире после Варшавы и Кракова. Русских, к слову, намного меньше.

Вацек постучал по трубам, сказал “холера ясна” и перевёл, что трубы сделаны из неправильного материала, проложены неправильно, надо менять всю систему, займёт полгода и стоить будет примерно как новый дом. Но есть такой великий магистр стояков и разводок пан Адам, вдруг он что-нибудь посоветует.

В субботу утром Вацек привез этого пана. Я как раз околачивался у брата и не пожалел, там было на что посмотреть. Не знаю как вы, а я сантехника в пиджачной паре и лаковых туфлях раньше не видел. Он тоже постучал по трубам на всех этажах, залез зачем-то в бойлерную, помянул холеру ясну раз десять и еще по разу курву и Езус Марию. После чего сообщил, что дело поправимое, стоить будет столько-то (тоже немало, но несравнимо меньше озвученного Вацеком), Вацек сейчас съездит купит всё нужное, а мы пока отдохнем в тенёчке, найдется же у пана хозяина бутылочка коньяка и минутка времени?

Бутылочка нашлась, время тоже. Пан Адам первым делом похвалил дом и спросил, сколько он стоил. Услышав ответ, вздохнул:

– Матка едина, как всё подорожало! Я при президенте Кеннеди купил такой дом за двадцать тысяч, это было страсть как дорого. Залез в долги, а куда деваться, у нас было уже двое деток, потом еще троих родили. Сейчас, конечно, у всех свои дома, внуки, правнуки, как соберутся всем гамузом на Вигилию – дом трещит по швам.

– При Кеннеди? – удивился брат. – Сколько ж вам лет?

– А ты как думаешь?

– Я думал, лет шестьдесят.

– Семьдесят девять! Неплохо я сохранился, правда? Потому что всё ещё работаю. Раз в неделю, не меньше. И жену люблю, тоже не меньше, чем раз в неделю. Она у меня такая краля, до сих пор не могу пройти мимо, чтобы не подержаться. Повезло мне с ней не сказать как.

И дальше он поведал историю, которую по-хорошему надо бы продать в Голливуд, а я зачем-то выкладываю здесь за бесплатно.

Был пан Адам, вопреки имени, далеко не первым человеком на Земле и даже не первым в Чикаго из своей деревушки под Вроцлавом. Первым был его дядя, который уехал еще в в тридцатые и работал на знаменитой чикагской скотобойне, но не быков забивал, а ремонтировал водопровод для смыва крови. А после войны за дядей последовали родители и пятнадцатилетний Адась.

Для Адася это был и шаг в новую жизнь, и драма: в деревне осталась лучшая в мире Евка, имевшая в свои пятнадцать глаза как у Марики Рёкк и грудь как у Джейн Расселл. Адам поклялся вернуться за ней, когда встанет на ноги, и увезти в западный рай. Ева поклялась ждать и писать. И действительно, раз в неделю Адась получал письмо, полное нежных слов и изящных завитушек над заглавными буквами.

Родители вскоре разочаровались в американской мечте и вернулись в Польшу, а упрямый Адась остался. Зубрил английский и прочие школьные науки, работал подручным у дяди, который к тому времени ушел со скотобойни на вольные сантехнические хлеба, и каждую неделю писал Еве. Ответные письма продолжали приходить, завитушек в них поубавилось, но нежных слов стало даже больше.

Наконец Адам решил, что пора. Ему исполнилось 23, у него была уже своя клиентура, свой набор инструмента, свой пикап, даже домишко в пригороде, дряной, фанерный, но свой. Он купил лаковые штиблеты, модный костюм с отливом, билет на теплоход “Баторий” до Гдыни и два билета обратно, и две недели спустя стучался в дверь знакомого дома.

Ева открыла. У Адама подкосились ноги. Ее глаза стали еще выразительней, грудь еще пышнее, но ниже... ниже был живот. Большой и круглый. Семимесячный по крайней мере.

– А что ты хотел, чтобы я в монастырь ушла? У тебя там небось шлюх в твоем Чикаго... У меня всё отлично, я замужем, это (она ткнула в живот) уже второй.

– А как же письма?

– Ах, письма... Я их не читаю уже давно. Отдаю Агнешке. Это она тебе пишет, балуется.

– Какая ещё Агнешка?

– Сестра моя младшая, забыл?

Ну да, бегала по деревне десятилетняя пацанка с вечно разбитыми коленками, путалась под ногами, мешала им с Евой целоваться по углам. Вот оно, оказывается, как. Сестрёнка баловалась. Пропал второй билет в Чикаго, пропали мечты, пропало восемь лет жизни, пропало всё.

Адам развернулся и побрёл к станции. Но по пути крутил в голове строчки из писем. “Милый Адась, ты снишься мне каждую ночь... ”. Восемь лет, каждую неделю, сколько это писем получается? То есть первые годы, наверное, писала сама Ева, но всё равно. И почерк сестры подделывала как могла. Нет, это не баловство, это что-то другое.

Он вернулся к двери и постучал вновь.

– Что тебе еще? – спросила Ева.

– Агнешку позови!

– Она не дома, гуляет за околицей с подружками.

Адам двинулся к околице, размышляя: как же я узнаю ее? Ей сейчас должно быть лет восемнадцать, совсем взрослая. Да я и не помню толком, какая она была. Рыжая вроде? Или чернявая?

Но узнавать не пришлось. Худенькая большеглазая девушка кинулась ему навстречу издалека, крича:

– Адась! Мой Адасик приехал!

Голливудского бюста там не было и в помине, но всё остальное – даже лучше, чем у сестры.

Адам подхватил ее на руки, обнял, крепко-крепко поцеловал, уловив аромат духов, которые когда-то посылал Еве. И только потом спросил:

– Те письма – ты там правду писала? Не издевалась надо мной?

– Да что ты! Я тебя люблю с самого детства. А эту толстую дуру Евку ненавижу. С ума сходила, когда ты ее обнимал. Она мизинца твоего не стоит.

– То есть когда я писал: скоро приеду, женюсь, заберу тебя в Чикаго – это я на самом деле тебе писал?

– Да. И это я отвечала: приезжай, забери, не могу дождаться.

– Тогда собирайся и поехали в загс. “Баторий” отходит через неделю, успеем. Не пропадёт билет.

Билет всё же пришлось сдать, получение визы заняло целый год, хотя Адам нанял лучшего адвоката и раздавал взятки направо и налево. Но через год они встретились и не расставались больше никогда. Получилось, что Ева сыграла для Адама роль Лилит. А настоящей Евой стала Агнешка.

А что касается отремонтированного водопровода, то он прекрасно работает до сих пор. Но я всё же думаю, что Вацек с Адамом изрядно развели моего брата, сыграв в злого и доброго полицейского, то есть злого и доброго сантехника. Ну и ладно, пусть эти деньги пойдут на гостинцы Адамовым правнукам. Он заслужил.

в лесном озере, повергла в шок публику того времени. Зрители негодовали по поводу такой раскрепощенности, но сами толпами валили в кинотеатры, чтобы полюбоваться сценой, совершенно невинной по сегодняшним меркам.

После выхода фильма родители в срочном порядке выдают дочь замуж. Мужем Хеди становится Фриц Мандл – австрийский миллионер, занимавшийся производством оружия. Новоявленный супруг в приступе ревности попытался скупить все копии скандального фильма с участием жены, чем вызвал еще больший интерес публики. Сам же Мандл относился к супруге как к очередному дорогому приобретению. Он хвастается красавицей-женой буквально повсюду. Хеди присутствовала даже на совещаниях по разработке оружия. Бросая томные взгляды в сторону деловых партнеров, девушка параллельно вникала, о чем шла речь на собраниях.

Четыре года Хеди Ламарр была птицей в золотой клетке. Она буквально сбежала от мужа. Хеди подсыпала горничной снотворного, переоделась в ее платье и спустилась по веревочной лестнице с верхнего этажа замка. Присутствуя на собраниях мужа, она, как никто другой понимала масштабы фашистской угрозы, нависшей над Европой. Хеди села на пароход "Нормандия" и отправилась в Америку. К счастью, в Штатах еще не забыли обнаженный триумф актрисы и тут же предложили ей выгодный контракт, посоветовав лишь сменить имя Хедвиг Ева Мария Кислер на звучный псевдоним Хеди Ламарр.

После начала Второй мировой войны, Хеди Ламарр обратилась к правительству США со своими инновационными идеями в сфере усовершенствования дистанционного управления торпедами, а также технологию "прыгающих частот". В гос. департаменте Совета Изобретателей только снисходительно улыбнулись и посоветовали актрисе "помогать" стране, блистая на экране.

Первым, кто серьезно воспринял идеи актрисы, был Джордж Антейль, композитор-авангардист. Механическое пианино стало тем программируемым устройством, на котором проводили свои исследования энтузиасты. Несколько месяцев ушло на доработку идеи.

Изобретение под названием "Система секретных сообщений" было все-таки запатентовано. Концепция, слишком опередившая свое время, тогда не была внедрена, правительство не оценило изобретение и сложило на полку. Только в 1962 году во время Кубинского кризиса идею Хеди Ламарр усовершенствовали и стали использовать в военных целях.

Позже изобретение Хеди Ламарр стало фундаментальным для развития технологии Wi-Fi.

В 1990-х годах некоторые энтузиасты, узнав о той, кто стоял у истоков беспроводных компьютерных сетей, пожелали представить Хеди Ламарр к медали Чести Конгресса, но безуспешно.

Только в 1997 блестящий ум голливудской красавицы был оценен по достоинству, и она стала первой женщиной-лауреатом премии BULBIE Gnass Spirit of Achievement, позиционируемой как "Оскар изобретающего мира".

День рождения Хеди Ламарр (9 ноября) отмечается в США как День изобретателя.

Хеди Ламарр скончалась 19 января 2000 года в городе Орландо во Флориде на 86-м году жизни. Прах актрисы был согласно завещанию развеян на её родине, в Австрии, в Венском Лесу.

В 2014 ее имя посмертно ввели в Национальный зал славы изобретателей США.