Смешные истории

опечаток дочери Оксаны, но это нисколько не влияет на суть. Алексей Архипович рассказывает о детстве, о том, что в Кемерово, где они жили после войны, были бараки для пленных немцев, к которым они ходили пообщаться.

Немцев убрали, в 1945 году в это место, а его, собственно, никто и не охранял, поселили японцев. Они жили в бараках на островах после того, как их армия капитулировала. Мы этого ничего не понимали – почему то немцы, то японцы… И к ним мы тоже приходили, и японцы каждый раз делали нам журавликов. Я тогда первый раз увидел эти журавлики, мы приносили японцам кусочки хлеба. Это было так трогательно, они плакали…

Через много лет я находился в Токио и пошел там на знаменитый рыбный рынок, где можно увидеть всякую экзотику. Нигде в мире, пожалуй, такого нет. Идет буйная торговля. Там я видел десятки тунцов весом по двести килограммов… Различные моллюски… И там я увидел возле рынка такие небольшие отнорочки, где готовят рыбу. Ну, мы разговариваем громко на русском языке и вдруг нам тоже на русском языке:

– Эй там, заходи сюда!

Конечно, мы зашли, и задали вопрос японцу: откуда ты так хорошо знаешь русский язык?

– О, я был в плен…

– Где был в плену?

– В России.

– В каком месте?

– Сибирия…

У меня начало шевелиться что-то: а где, в каком месте?

– В Кемерово. На островах мы были, на островах.

– А к вам приходили дети? Русские дети?

– Приходили, приходили, хлеба давали…

– Так вот я тот мальчик, который к вам приходил. Вы мне делали журавликов.

– Делали, делали журавлики. Очень хорошо, вы были хорошие люди, было нечего есть, а вы нам давали последнее… Я никогда не забуду, я рассказываю своим детям, внукам, какие вы, русские дети, хорошие. Садитесь я хочу вас угостить.

И мы сели у него за небольшой столик, он начал для нас готовить свою рыбу. Налил по стопке саке. Очень вкусно было. На вопрос, сколько стоит, ответил:

– Ничего, нисколько не стоит, это ничего не стоит. Потому что вы такие богатые душой, это ничего не стоит.

теорией, да и то хреновенькой. Поэтому пусть набирается опыта. Зубры производства относились к нему снисходительно, кто-то по отечески, кто-то панибратски, без всякого должного уважения, к его пусть небольшой, но руководящей должности. Да он и не обижался, в конфронтацию не вступал, ретивостью не отличался. С другими мастерами и начальником цеха, общался, но больше по их инициативе. Но правда и за пивом для работяг не бегал. В общем, ничто и никак, если смотреть в общем. Но была у него одна странность. Все перекуры и обеденный перерыв, сидел он в курилках, то в мужской, то женской. Хотя сам не курил, в домино не играл, домашние заготовки не обсуждал. Просто сидел скромненько, помалкивал, сначала приводя всех в сомнения, а потом... Потом все вошло в привычку и на него просто никто не обращал внимание.

— А можно обеденный перерыв сделать не с двенадцати до часу, а с одиннадцати сорока пяти, до двенадцати сорока пяти? — обратился он к начальнику цеха.

— На кой? — опешил тот, — для тебя что ли?

— Нет, для всех. Для всего цеха, — все так же скромно поправил Саня.

— То есть у всего завода с двенадцати, а у нас на пятнадцать минут раньше? — так и не понимал начальник.

— Ну да, в столовую не пробиться, там в двенадцать столпотворение, а потом в "козла", сыграть некогда.

— Вообще то мы на работу приходим, не в "козла" играть и не обедать, — поначалу возмутился тот, но задумавшись, добавил — но в принципе решаемо.

Директор и профсоюз были не против и на цеховом собрании, новый график утвердили. Странно, но производственные показатели, поползли вверх. Незаметно, потихоньку, но поползли. А, Санька как прорвало. Рацуха за рацухой. То потолочные щиты из-за которых была частенько запарка. И приходилось даже организовывать дополнительные ночные смены чтобы закрыть комплектацию. Предложил делать не в потоке, а вывести в отдельное производство. Туда же позже с его подачи перенесли и драночный станок. А из отходов наладили тарное производство. Так и организовался "тарный цех", думаю, не стоит задумываться кто был назначен его начальником.

Но звездный час Санька наступил из-за фина. Четырехстороннего финского станка, на продукцию производства которого всегда была очередь из спецзаказов. Фальцовка, половая у всех СМУ пользовалась огромным спросом, но заводу план бы по домостроению выполнить. Поэтому директор просителей по возможности посылал нахрен, но ведь был еще трест, объединение, приходилось вникать и прислушиваться.

Когда на очередной планерке, где присутствовал уже и Санек как новоиспеченный начальник нового тарного цеха, был поднят этот вопрос по спецзаказам, тот был очень удивлен.

— [м]ля, ну точно долбое... дебилы, — произнес он. Хотел видимо сказать это просебя, но получилось вслух и довольно громко.

— Не понял?! — опешил даже директор, который сидел далеко, но тоже услышал.

— Так фин у нас восемьдесят процентов времени простаивает! — постарался исправиться Санек.

— Что значит простаивает?! — так и не понимал директор, да и все остальные.

— Ему поток цеха не дает работать, все по узкоколейке идет на склад готовой продукции, а она постоянно заставлена, то дверями, то окнами, то заготовкой. Но это можно решить. Нужно только двадцать метров рельсов для новой линии.

Все переглядывались друг с другом, молча. И непонятно было кого они считают дебилами. Но не себя это точно.

— Ну так действуй! — наконец то выдохнул директор, которому видимо в этот раз хорошо в тресте намылили холку, — если конечно, не в ущерб плану домостроения. И это, посоветуйся с главным инженером и главным механиком. Ну чтобы без эксцессов!

Рацуху Санек внедрил за пару дней, инженер с механиком только хмыкали. Тележки четырехсторонника помимо общей линии за счет сделанной обратки запустили челночно и он заработал в полный рост. В две смены, покрыв практически все запросы. А через месяц Санька встретил директор.

— Александр, ты зайди сегодня ко мне вечерком, после работы, нужно поговорить, — произнес он. Поговорить, организовалось в бутылочку коньяка, что-то из закуси и длинную беседу.

— Ты в институт не думаешь поступать? — после третьей рюмки, поинтересовался директор, — я к чему спрашиваю, Николаевич на следующий год на пенсию собирается. Так я тебя вижу главным инженером, вот только техникума маловато. Хотя при чем здесь образование, если у тебя голова полна мыслей.

— У меня? — удивился Санек.

— Ну, а у кого же. Я и с начальником твоим бывшим разговаривал и с другими, все тебя хвалят, говорят, что несмотря на молодость, многое для производства сделал. Рацух у тебя полно.

— Так это не я, — расслабился Саня, — я просто в курилке с мужиками люблю сидеть.

— И что?! — директор даже немного протрезвел.

— Да ни что. Сижу слушаю их, как услышу, что кого-то дебилом обозвали, понимаю, что сейчас какая-то рацуха поступит. Остается только проработать и внедрить.

— Аааа, ну ведь тоже неплохо, проработать, внедрить... Слышь, Александр, а кого они дебилами называют, не меня ли тоже?

— Да что вы, Ким Дмитриевич, у вас же общее руководство, а дебилы те, кто за производство отвечает.

— А, ну ладно, а то я как-то напрягся. Ну давай еще по одной, да будем расходиться. Ты в институт-то поступай, пусть и заочно, мое предложение в силе.

занимался.

Сын: — Мы утром вставали, завтракали кашей, гуляли с Габи (собака родительская), потом делали суп, обедали и ложились спать. Когда просыпались, смотрели кино по телевизору. Я тебе сейчас расскажу.

Зная любовь бабушки к просмотру всякого рода сериалов, я уже представил себе пересказ очередного мыльного шедевра. В это время по телевизору шел сериал, где по сценарию, героиня Марии Шукшиной, добивалась освобождения своего мужа, который убил соседскую собаку, накинувшуюся на их ребенка во дворе.

Сын: Там был плохой дядя, у него была злая собака. Он вышел с ней гулять во двор, увидел маленького мальчика, и потому что был плохой, дал команду своей злой собаке укусить мальчика.

В этот момент он встает с моих колен, поворачивается, набирает воздуха в грудь и на весь автобус дает команду воображаемой злой собаке.

Сын: СЕКС! СЕКС!

Через мгновение говорит: А нет, я перепутал, другую команду — ФАС! ФАС!

Когда истерика в автобусе закончилась, нам пора было выходить.

Водитель любезно предложил подвозить нас каждый день, лишь бы сын какой-нибудь фильм пересказывал.

В телефонной книге было только два контакта. "Мама" и "Папа". Секунду помешкав, я нажал "Папу".

— Привет, сынок! — раздался в трубке густой приятный баритон.

— Простите, это не сынок. — сказал я.

— Мы нашли телефон, хотим вернуть владельцу. Это телефон вашего сына?

— Да, сына. — немного растерянно ответил собеседник на том конце.

— А как он у вас оказался?

— Говорю же — нашли. Гуляли, смотрим телефон лежит. Наверное из кармана выпал. Он у вас в каком отряде?

— Кто?

Баритон откровенно тупил. "Надо было мамаше звонить" — подумал я. С другой стороны, мне легко было понять растерянность отца, когда с номера ребёнка звонит какой-то непонятный мужик. Поэтому я терпеливо повторил.

— Сын ваш. В каком он отряде, вы знаете?

— Он ни в каком не в отряде.

— Он что, вожатый?

— Какой вожатый?! Вы где вообще этот телефон нашли?

— Тут, на территории.

— На какой территории?!

— На территории лагеря.

— Какого лагеря? Это что, розыгрыш?

— Знаете, мне не до розыгрышей. Я приехал в лагерь навестить своего ребёнка, мы нашли телефон. Лагерь "Дружба". Вы что, не знаете, где ваш ребёнок находится?

— Я отлично знаю, где находится мой ребёнок! Ни к какому лагерю это отношения не имеет. Вы или издеваетесь, или тут какая-то ошибка!

— А это мы сейчас легко выясним. — сказал я.

Мы как раз подходили к домику охраны.

— Назовите фамилию ребёнка и возраст. — попросил я баритона.

И пока один из охранников шуршал листами со списками детей, мой собеседник сопел в трубку, переваривая происходящее. Я специально держал телефон поближе к охраннику, что бы баритон мог слышать ответ из первых уст.

— Есть такой! — наконец сказал охранник, повторив фамилию и имя ребёнка.

— Шестой отряд. Корпус три.

— Слышали? — спросил я в трубку.

— Сейчас мы отнесём ребёнку телефон, и вы уж там дальше сами разбирайтесь, ваш это ребёнок, или не ваш.

— Хорошо. — ответил собеседник изрядно подсевшим голосом.

— Спасибо. А где вы говорите этот лагерь находится?

— В Костино. Это по Ярославке.

— [м]лять! — неожиданно выругался баритон.

— Что? — спросил я.

— Что-то не так?

— Да нет, всё так. Извините. — сказал баритон.

И секунду помолчав, вдруг зло процедил сквозь зубы:

— Всё так! Просто интересно, если ребёнок в лагере, то с кем эта ссс@ка в Египет улетела?!

— мало. Это был пи[c]ец. Жизнь без колес? Как? Последние 20 лет я рулил ежедневно.

Жестокое и безразличное правосудие всосало меня, как спагетти.

Первая мысль была про стреляться-вешаться. Вторая — ага, щас! Пришлось включать мозги. Неожиданно легко решилась проблема с продуктами. Доставка еженедельного набора стоила ненамного больше. А вот работа была далеко.

Как специально, новая работа поближе не находилась. Бросить же ее совсем не позволяли долги. Они же на корню исключили вариант с такси. Теперь, чтобы добраться вовремя, следовало встать в четыре. И сначала идти три километра до остановки. По нередким сугробам. И вот, каждое утро, закутавшись в сто слоев, я одиноко ковылял в ночи, поскуливая от фашиита. Часто — со снегом в лицо. Жизнь явно была кончена, а смерть — близка. Будни стали состоять из работы, пути туда-обратно, и короткого сна между. Я замкнулся в беспросветной депрессии.

Которую иногда прерывало придумывание заковыристых казней для повязавших меня ментов и судей. Так прошел первый месяц.

А затем я с удивлением стал замечать плюсы. Автобусы, оказалось, все же ходили по расписанию, и можно было приноровится, чтобы их не ждать. Они всегда были теплыми и пустыми: на каждого пассажира приходилось двухместное сиденье. Можно было спать, или читать, или слушать любую хрень в наушниках. В машине все внимание уходило на дорогу, которая с дураками. Хотя, конечно, тогда было втрое быстрее. Но, приходя домой раньше, я обычно заваливался на диван с книжкой. Кто мешает читать ее в автобусах?

Еще через пару месяцев вдруг обратил внимание, что ноги не болят! А этот тяжеленный поначалу трехкилометровый переход стал покоряться без напряга, за полчаса.

Рискнул перейти на спортивную ходьбу, подсмотрев в в интернете

Неожиданно понравилось. А потом я предал выходные. Когда не смог, как раньше, дрыхнуть до десяти. В субботу привычно вскочил до восхода, быстро (чтобы не передумать) оделся, и почесал трусцой по улице. А потом были квадратные глаза жены, теплый душ, и ощущение кайфа в теле. Пока днем не свалился в сон...

Как писал Герасим Тургеневу: "всё проходит". Наконец, безлошадность завершилась. Можно было снова сесть за руль застоявшегося авто. Но я не спешил. Потому что неожиданно стал чувствовать себя просто отлично. Исчезла бессонница и боль в суставах. Сдулось пузо. Пропала изжога. Улучшилось зрение. Наладился ceкс. Это была первая зима, когда я не грипповал. Анализы крови показали такое, что терапевт назначил повторные и более полные. Но и они не подвели. Фактически, организм вернулся лет на десять назад.

Силы зла сотворили благо. Как в том романе. (M&M, вроде?)

Поэтому после возврата прав я повел себя совсем не так, как мечталось поначалу. Привычно рано вышел, вдохнул летнюю рассветную свежесть, и наскоро размялся. Накинул рюкзачек, похлопал машинку по капоту, и легко потрусил на остановку.