Смешные истории

что это она мне позвонила. Она сказала, что это другое.

Я стоял с двумя трубками, у меня подгорало, и я подумал: а мне кому позвонить? И понял, что некому. Все, кому я мог бы, в эту минуту тоже стояли у плиты с двумя трубками. Мы — те, кому звонят.

Нас называют поколением Х. Буква как в анкете, где не нашлось подходящей графы. У бумеров есть биография, у миллениалов пресса, у зумеров всё остальное, уже и альфы какие-то подрастают. А нам выдали крестик и забыли. Хотя если честно посчитать, кто кому что должен, нам полагалось бы не имя, а памятник. Желательно при жизни, пока есть кому посмотреть.

Начиналось всё, впрочем, мирно. У нас во дворе ключ носили на шее, на шнурке от ботинка. Не потому, что родители были плохие, а потому, что они были на работе, а мы были большие. В семь лет большие. Вот с этого "большие", по-моему, всё и пошло.

Родители наши жили в мире, где завтра было известно заранее. Институт, распределение, оклад, очередь на квартиру, через двадцать лет ордер. Цена была выбита прямо на вилке и напечатана на обложке книги, потому что никому не приходило в голову, что она может измениться. Денег у этого мира не было, зато было расписание. Государство, конечно, было сволочное, но хотя бы притворялось, что мы ему нужны.

Потом расписание начало сбоить. Сначала это было даже весело. По телевизору человек в очках молча водил руками, и вся страна ставила перед экраном трёхлитровые банки — заряжать воду. Бабушка заряжала, мама заряжала, мы смеялись, но пили.

Водку выдавали по талонам, сахар по талонам, за ними стояли с паспортом, и талоны на водку были твёрже рубля — ими расплачивались с сантехником. Мы варили джинсы в кастрюле с белизной, чтобы вышло "как фирменные", и ходили в видеосалон в подвале, где Шварценеггер говорил гнусавым голосом с прищепкой на носу. В программе "Взгляд" впервые сказали вслух то, о чём на кухнях говорили шёпотом, и родители сидели перед телевизором с таким лицом, будто им читают их собственный диагноз.

А потом расписание кончилось совсем. И выяснилось, что взрослые в семье теперь мы — вчерашние школьники с ключом на шнурке. Отец-инженер неделю молчал, потом поехал в Польшу с клетчатой сумкой. Доцент с соседнего этажа копал картошку на шести сотках, и это была не дача, а продовольственная программа.

Начальник цеха искал цех, цеха не было. Маме на заводе зарплату выдали хрустальными вазами, и она ездила менять их на рынок — ваза на мешок сахара. В ларьке у остановки продавали спирт "Рояль", "ножки Буша" и ликёр "Амаретто" одного цвета с ликёром и с ядом. А главное, исчезло то, чем родители дорожили больше зарплаты: уверенность, что послезавтра будет как вчера.

Деньги мы меняли столько раз, что перестали к ним привязываться. Сначала за три дня надо было успеть сдать сторублёвки, потом нули на купюрах росли быстрее, чем мы успевали их считать, потом нули отрезали обратно.

Сбережения родителей, те самые, "на чёрный день" сгорели вместе со сберкнижкой, и чёрный день наступил именно поэтому. Каждому выдали по ваучеру и объяснили, что это две "Волги"; у большинства он ушёл за бутылку. Потом мы сами отнесли первые заработанные деньги в красивый офис с рекламой по телевизору, и офис исчез вместе с рекламой.

Мы единственное поколение, которое умеет в уме переводить любую сумму в доллары, в зарплаты и в квадратные метры одновременно. Это не талант, это травма.

Мы выкрутились. Не все одинаково, но выкрутились. Научились считать деньги, договариваться, начинать с нуля во второй и в третий раз.

В тридцать переучились с кульмана на компьютер, в сорок писали первое в жизни резюме и объясняли двадцатипятилетней девочке из отдела кадров, чем занимались последние двадцать лет.

В пятьдесят освоили видеозвонки, электронные подписи и слово "онбординг". Каждые десять лет мир объявлял, что всё, чему мы научились, больше не нужно, и мы шли учиться заново.

И усвоили главное правило: никто не придёт. Ни государство, ни профсоюз, ни добрый дядя. Если проблема твоя — тебе и решать.

Теперь нам за пятьдесят, и у нас два фронта. Сзади — стареющие родители, которые до сих пор ждут от жизни порядка, справедливости и благодарности, потому что им так обещали. Мы водим их по врачам, объясняем, почему лекарство из рекламы не поможет, и втайне заводим им карту, чтобы пенсия не лежала под матрасом. Впереди — дети, у которых есть личные границы, травмы, выгорание, ресурс и ещё десяток слов, за которые нас в их возрасте отправили бы в комнату подумать.

Я утрирую, конечно. Но когда слушаешь, как двадцатилетний человек устал от токсичного окружения, невольно вспоминаешь, что в десять ты сам грел себе суп на газу, в двенадцать стоял за молоком с бидоном, а в пятнадцать кормил ужином всю семью. И никому, ни тебе, ни маме, не приходило в голову называть это подвигом. Это называлось "большой уже".

Так мы и застряли посередине. Должны вверх, должны вниз, должны государству, которое вспоминает о нас, когда нужны налоги. Родители вырастили нас с таким чувством долга, что им можно колоть дрова. Дети научились прекрасно объяснять, где проходят их границы. Наши границы потерялись где-то во время перестройки, вместе с вкладами в сберкассе.

А жаловаться мы не умеем. Нас учили обратному. Упал — вставай. Заболел — таблетку и на работу. Устал — отдохнёшь на пенсии. Если доживёшь.

Мы, кстати, единственные, кто ходил к врачу бесплатно, потом платно, потом по страховке, потом снова платно, и так и не понял, в какой из этих систем его, собственно, лечили.

Иногда я думаю, что наше поколение так и уйдёт: не от болезней и не от старости, а от усталости. Просто кончится завод. Слишком долго были взрослыми — за себя и ещё за троих.

Хотя нет, не сразу. Сначала доделаем. Досмотрим родителей, доучим детей, раздадим долги, починим то, что сломали другие. И только потом ляжем. С чувством выполненного долга — единственным чувством, которое нам точно разрешили.

И будет нам рай. А в раю — наш двор. Ключ на шнурке, никто не спрашивает, где ты был до десяти вечера, пиво отпускают с тринадцати лет, курить можно в поездах, самолётах и концертных залах, и никто ничего от тебя не хочет. Ни родители, ни дети, ни государство. Телефоны там не ловят. Оба.

Только денег там у нас не будет. Думаю, это предусмотрено специально. А то ведь опять кому-нибудь отдадим.

приволок пса значительно больше шпица, уверяя, что с большим трудом купил его у какой-то бабули, уговорив ее и обещав ей подарить фотокарточку Марчелло Мастроянни. Заплатил какие-то астрономические, по его рассказам, деньги. И таким образом у нас появился этот пес. В общем, для шпица он был великоват. Но мы посмотрели, что Лена Сафонова, игравшая главную роль, девушка крупная, и с маленьким песиком она бы выглядела в наше время немножко не так, как бы нам хотелось, так скажем.

Пса звали Яша. По крайней мере, так нам сказал этот человек. Впоследствии уже выяснилось, что этот пес абсолютно дворняжный, с тяжелой судьбой, вероятно, боевой. Но тем не менее пес оказался в работе потрясающий. Во-первых, он сразу понял, кто главный, и прибился к итальянской продюсерше, Сильвии Чекки Д’Амико. Ни Михалков, ни Мастроянни его не интересовали, он сразу понял, что в этой невысокой женщине весь смысл.

Снимался пес потрясающе. Действительно, ни одного дубля из-за него не было испорчено. Нужно было спать – он лежал. Сильвия его укладывала, гладила, и он лежал. Длинная сцена, панорама, потом какая-то актерская сцена шла у Мастроянни с Сафоновой – пес лежал не шевелясь. Как он это все понимал, не знаю. Видимо, перспектива прекрасного будущего, которое он уже подозревал, заставляла его усмирять свой нрав.

Постепенно у Сильвии он отъелся. Съездил в Кострому, потом съездил в Петербург. И потом он уехал в Италию, съемки закончились там. И там же он и остался. Сильвия – она дочь очень известной сценаристки Сузу Чекки Д’Амико, автора, в частности, "Римских каникул", "Похитителей велосипедов", многих картин Росселини. В общем, такая гранд-дама итальянского кино. Она очень властная женщина была. У них до этого жила какая-то собака, которая очень тяжело и долго умирала. И Сузу сказала, что больше у нас собак в доме не будет. То, что она говорила, было категорично. И когда появилась Сильвия с Яшей (у них была двухэтажная квартира), то бабушка ей сказала: на второй этаж, и чтобы я его не видела.

Яша сразу все понял. Когда приходил с прогулки, он сразу бегом бежал на второй этаж. Но длилось это недолго. Однажды гулявшая с псом бонна-филиппинка принесла его на руках, трясясь от ужаса, и сказала, что совершенно неожиданно он вдруг спрыгнул с тротуара на проезжую часть и попал под велосипед. В травмах, помятый, ну, естественно, куда его тащить на второй этаж. Она его положила прямо в прихожей. Бабушка, при всей своей суровости, не чужда была и некоего человеколюбия, или собаколюбия, в данном случае.

Она подошла и первый раз его погладила. Пес вяло помахал хвостиком, благодарно посмотрел. Потом приходил ветеринар. И пес в течение недели примерно лежал на диванчике. Когда я примерно через три недели опять появился в этом доме, пес уже валялся на первом этаже на диване уже у Сузу. На Сильвию он смотрел примерно так же, как на бонну, с ним гулявшую. Он переменил хозяйку. Он был ухоженный, он был мыт шампунем, от него пахло лучше, чем от хозяев в этом доме. Пес прекрасно питался.

Потом я уехал. Прошло какое-то время, я опять оказался в Италии, пришел к ним в гости. Пес вроде меня не узнал, он никак не среагировал на мой приход. Там было много народу, все сидели за столом. Все гладили Яшу, чем-то его кормили. Хозяева говорили: не надо его кормить. Яша скромно стоял: ну, не надо, так не надо. Но если давали, он съедал. А так ничего не просил. Чудно понимал по-итальянски все команды. Мне предложили: а поговори с ним по-русски, может быть, он что-нибудь вспомнит. Я что-то ему говорил, называл какие-то имена, пес никак не реагировал. И я решил, что все, уже отрезанный ломоть.

Народ еще оставался там, а мне нужно было уйти чуть пораньше, и в прихожей, уже когда я почти открывал дверь и выходил, ко мне подошел Яша, покосившись на оставшихся в комнате, ткнулся мне носом в коленку и молча так стоял. Мол, ну ты ж пойми, ситуация. Я его погладил, он благодарно помахал хвостом и ушел.

Вот так пес выбрал шикарную неволю вместо вольной собачьей жизни в Петербурге. Пес прожил долгую счастливую жизнь. Он уезжал на отдых в Монтекатини, пил эти термальные воды. Всегда был ухожен, прекрасен. Вот такую судьбу, можно сказать, он выбрал себе сам. Потому что он все сделал для этого. Он совершенно сознательно по жизни шел к этому, выбрал эту судьбу.

даже записывать не надо". Я спрашиваю: "А почему? "Она говорит: "Ты что! это же Куликовская битва! 1380-й год! "Ах, ну да, конечно, какой я тупой... Вот. Ну, я очень волнуюсь перед свиданием. Мне лет двадцать было. Побрился-оделся-надушился, купил цветы, вино и торт — и когда приехал — а там от метро еще на автобусе пяток остановок — в общем, дошел до ее дома и вспомнил, что намертво забыл год, когда Дмитрий Донской ввалил Мамаю...

И вот представь себе: вечер, ветер дует, народу на улице раз-два и обчелся, темнеет — и вот по этому пейзажу мечется дурак с букетом, тортом и бутылкой в кармане плаща, подбегает к случайным прохожим и спрашивает:

— Простите, а в каком году была Куликовская битва? "

Ну хорошо.

Посмеялись.

А чем дело-то кончилось? Хоть кто-то из прохожих помнил год Куликовской битвы? Мальчик попал к девочке или нет?

Тут своя история.

Бедный мой друг метался по микрорайону, пугая старушек, которые были похожи на учительниц, и дяденек инженерского обличья. Но никто не знал родной истории!

Отчаявшись, он вдруг увидел паренька пэтэушного вида.

Подошел, нарочно наглым и даже приблатнённым голосом спросил: "Зёма, курить есть? "Тот дал ему сигарету. Он прикурил, затянулся, сплюнул и сказал:

— Тут [м]ля на спор спросили, когда была эта, ну типа Куликовская разборка?

— Один три восемь ноль! — сказал парень.

— К Ленке, что ли, идешь?

хотите". Все согласились ему помочь, а между собой договорились проучить его.

Начинается спектакль. Наш герой быстро проговаривает свои слова, поспешно все делает, а остальные наоборот: размышляют перед своей репликой, не спеша двигаются по сцене. Антракт. Злосчастный актер опять всех обходит, говорит, что да, они славно пошутили, но пора с этим кончать, т. к. у него действительно важные дела и он опаздывает.

Второй акт. Все остается как раньше: опять один из актеров торопится, а остальные — наоборот. После второго акта он уже ни к кому не подходит, обиделся. В начале третьего акта должно произойти следующее: после того, как обнаруживается, что он предатель, его должны вывести за сцену и там расстрелять. Но в решающий момент его собеседник (вместо приказа о расстреле) достает пистолет и, со словами "Умри, несчастный!" стреляет в него. Весь фокус заключается в том, что если кого-нибудь "убивают" прямо на сцене, то ему придется лежать на этой сцене до конца акта, т. е. еще много времени. Поэтому, после выстрела наш герой сгибается и начинает медленно ИДТИ К ДВЕРИ. Тогда другой выпускает в него всю обойму. Наш герой дергается на каждый выстрел, но ПРОДОЛЖАЕТ ИДТИ К ДВЕРИ.

Тогда от стены отделяется автоматчик и дает очередь по несчастному.

Дергаться уже нельзя. Тогда он падает и ПОЛЗЕТ. Но главное было впереди.

Они дали ему уползти. Да, да! Потом они бросились за ним, схватили за сценой, принесли, бросили на пол и сказали "Сдох, собака!". И ему все-таки пришлось лежать на сцене весь третий акт.

этом существовал еще и Спрингфилд в Южной Каролине, он при этом был в два раза больше северного и, соответственно, самолеты туда летали чаще. Поэтому мои знакомые в Вашингтоне (откуда я, собственно, и летел изначально), меня много раз предупреждали перед полетом: "ЗАПОМНИ! Спрингфилд СЕВЕРНАЯ Каролина! "Ну, я и запомнил.

Прилетаю в ту Шарлотту из Вашингтона на приличном самолете, большом Боинге. Ищу терминал, откуда мой самолетик должен дальше везти меня в Спрингфилд, СЕВЕРНАЯ Каролина. Нашел тот терминал — небольшая сараюшка, куча народа, в стенах — несколько выходов, через которые народ выходит непосредственно к маленьким самолетам, которые стоят себе на поле метрах в 20-30 от выхода.

Никаких табло! В центре сараюшки стоит афроамериканка с радиомикрофоном, которая через хриплые динамики объявляет то один, то другой рейс, и народ с чемоданами устремляется то к одному, то к другому выходу.

Я понимаю, что в речи оной афроамериканки я, три дня как приехавший из России, и крайне слабо ориентирующийся в английском языке в принципе, не говоря про говор южных штатов, не говоря про [мав]ритянский выговор, не понимаю ПРАКТИЧЕСКИ НИЧЕГО. А табло нет, как я уже сказал, прочитать ничего нельзя. Пока у меня был примерно час до ожидаемой посадки, я смотрел на ту афроамериканку и пытался понять хоть часть слов из ее речи. За час ее бурной деятельности по объявлению рейсов я смог расшифровать слов десять, наверное. Понял, что это мало, крайне мало, и это может быть чревато моим невылетом.

Начиная с предполагаемого времени моей посадки я начал действовать "проактивно": как только тетка издавала невнятный набор звуков, толпа шарахалась к очередному выходу, а я подходил к ней со своим чемоданом в 25 кг и вежливо интересовался, "Не этот ли поезд идет на Чаттануга-Чуча? ", тьфу, "Не этот ли самолет летит в Спрингфилд, Северная Каролина? "

Первые шесть или семь раз она мне отвечала "Ноу", с добавлением еще каких-то непонятных для меня слов и междометий, хотя и абсолютно вежливо, надо отдать ей должное. Потом еще раз семь отвечала просто "Ноу", глядя мне в глаза уже с некоторой тоской. И лишь раз на 15-ый (вылет самолетика в тот раз задержался из-за погоды эдак минут на 45) она повернулась ко мне и, глядя мне в глаза, произнесла в радиомикрофон максимально внятно, так что даже я понял: "And — this — is — YOUR — flight, SIR! To Springfield — NORTH — Carolina! WELCOME — ABOARD, SIR! " ("А это ВАШ рейс, СЭР! В Спрингфилд СЕВЕРНАЯ Каролина! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА БОРТ, Сэр! "