Смешные истории

Москве, он пришел на родную Хорловскую ткацкую фабрику "Серп и молот", которая уже называлась ЗАО "Техноткань". Работа была не по специальности, но от дома до фабрики было семь минут хода.

Приняли его сначала помощником мастера в прядильный цех, и пообещали при первой возможности перевести на инженерно-техническую должность. Фабрика работала в две смены. 61 человек в смене.

Заказов было много. Руководство решило организовать ночную смену с 22-00 до 6-00, с перерывом на обед 20 минут, потому что станки не выключишь, и без присмотра не оставишь. Постоянно надо устранять обрывы, менять полуфабрикаты.

Мастером новой ночной смены назначили Славу. Карьера пошла в гору!

Пыли в прядильно-ткацком производстве много. Не реже раза в сутки обметали машины.

С пневмопрядильных машин пыль удалялась вытяжной вентиляцией. Были и вентиляционные каналы в полу, прикрытые массивными решетками.

В то время на фабрике было много сотрудников с соседнего Егорьевска.

Там уже позакрывались предприятия. Пришлось даже организовать специальный автобусный рейс для них. И в этой ночной смене тоже были егорьевцы.

Одна из смен. Конец ноября. Что-то сильный мороз.

Слава раздает задания работникам, и чувствует от одной из них запах алкоголя.

Он категорически не намерен допускать к работе нетрезвого человека.

На прядильном производстве много движущихся машин и механизмов. Высокая пожароопасность. Говорит ей: "К работе допустить тебя не могу. нах[рен]а мне за тебя отвечать, если что случится?! Лучше бы ты вообще прогуляла! "

Он должен был вызвать охрану и выпроводить её с территории завода.

Но было уже около полуночи. Она заныла: "Куда я сейчас? Автобусов на Егорьевск уже нет. На такси денег нет, да и где взять это такси?! Замерзну ночью. Дети сиротами останутся... "…

Теперь Слава говорит: "Сдуру я её пожалел…".

На машину он её нетрезвую поставить не мог, — назначил на чистку. Пыль протирать, подметать, и тому подобное. Оплата за это ниже, но рабочая смена отмечена в табеле будет.

Она с показным энтузиазмом выпившего человека, засучив рукава и подоткнув подол, принялась за работу.

Часа через два Слава проходит по цеху, и чувствует характерный запах тлеющего хлопка.

Пожар хлопка — страшное дело. И на ткацко-прядильном производстве все это знают.

Слава обежал всех. Сказал про запах, велел всем проверить машины, оборудование, помещения.

Стало понятно, что запах идет из вентиляционных решеток в полу.

Слава спустился в вентиляционное помещение.

После выключения вентилятора запах начал рассасываться.

Работу продолжили без него.

А немного погодя Слава увидел, как эта работница протерла полы, и вылила ведро, в котором полоскала тряпку, в вентиляционную решетку в полу. Он спросил: "Ты все время так делаешь? "Она ответила: "Ну, да. А что такого?! "

Стало понятно, что влажные волокна хлопка через вентиляционный канал попали на вал вентилятора, налипли на него, потом разогрелись от трения и начали тлеть.

Слава отстранил её и от этой работы.

Смена закончилась нормально. Дневные потом отревизировали вентиляторы, очистили валы от пыли и волокон хлопка.

А Слава работал на разных производствах инженером, потом и главным инженером, но больше никогда не повторял эту ошибку молодости, — не допускал к работе нетрезвых.

на этаж. Неопрятная квартира, худощавая женщина, вытянувшаяся под одеялом, масса неприятных запахов, и выражение лица вызвавшей, словно под носом ей мазнули скипидаром.

— Вы какой именно врач?

— Я не врач, — не стал обманывать я.

— Я фельдшер.

— Фельдшер?! — сказано было так, что я на миг устыдился этого звания.

— Тогда какое право вы вообще имеете меня осматривать?

Пожимаю плечами:

— Дипломом государственного образца и многолетней работой данное. А что?

— Вы знаете, что у меня очень серьезное кардиологическое заболевание?! Вам слово "экстрасистолы" что-то говорит? Какую помощь вы мне можете оказать? Вы даже давление мне не померили!

— Да я, вообще-то, только вошел...

— Что это за безобразие такое? У вас там что, издеваются надо мной? Мне нужна кардиологическая бригада!

— А ее уже год как нет, — радую я подробностями онемевшую от такой наглости больную.

— Расформировали.

— Тогда почему мне не прислали врача?

— А где их взять? Думаете, на "Скорую" толпы ломятся?

Дальше пошел долгий разговор ни о чем, который и закончился ничем — т. е. кардиограммой, тонометрией, феназепамом в мягкое место и долгими невнятными угрозами нашей службе за подобную неорганизованность.

Поразительно, честное слово. Милая женщина, откуда же взяться врачам? Тем паче — профильным специалистам, готовым, свесив язык, кинуться кивать в пять утра всем вашим капризам и по поводу каждого чиха устраивать консилиум? Они бегут из медицины, и со "Скорой" — в частности. Возьмите пример дикого Запада — там считается порочной практика доставки врача к пациенту. Врач — это первый после Бога, его голова должна быть забита лишь новыми методиками диагностики и терапии, новейшими разработками и схемами применения новейших же лекарственных средств, глубоким анализом каждого отдельного заболевания у каждого отдельно взятого больного. Но уж никак не должен этот человек, к интеллекту и умственному труду которого предъявляются такие высокие требования, бегать по пятым этажам, таскать носилки, выковыривать бомжей из канав и консультировать истеричек с вечно больными "сердцами" и "головами". Высокий умственный труд предполагает отсутствие низменного труда физического. Говорят, в Древнем Китае врач одной пальпацией пульса занимался несколько часов, вникая в нюансы его наполнения, напряжения, ритма, частоты... Откуда же вы возьмете специалиста, который то же самое вам предоставит, вкалывая при сем, как [мав]р на плантации? А если еще врач гораздо сильнее, чем вашим здоровьем, озабочен мыслями, где бы перезанять, чтобы переотдать, чтобы не протянуть ноги...

Вы не сберегли поколение хороших врачей, люди. Вам его подарило время, как компенсацию за ошибки социалистического прошлого, одно из немного ценного, что вы могли иметь даром. Вы сгноили этот подарок — жалобами, кляузами, оскорблениями, недовольством, молчанием, равнодушием, ненавистью к тем, кто из последних сил, за нищенскую зарплату, имея огромные обязанности и не имея никаких прав, пытался бороться за ваше здоровье. А теперь это поколение, воспитанное в духе альтруизма, гуманизма и бессеребреничества, благополучно вымерло. Остались лишь крохи. Новые врачи уже не будут такими — они растут в другой эпохе, где в порядке вещей то, что человек человеку волк, что без денег нет работы, что если не ты - то тебя. И, как дети своей эпохи, они не смогут вести себя как то, уходящее во тьму поколение, которое вы добиваете.

Вы молчали, когда врачи жили на нищенскую зарплату.

Вы хором осуждали, когда врач, спасший тысячу, не спасал одного.

Вы доносили, когда врач, дошедший до нервного срыва, ругал вас за необоснованный вызов.

Вы не обращали внимания, что люди, спасающие ваши жизни, живут без социальных льгот, без привилегий, без достойного уважения к своему труду.

Вы предали врачей, люди.

Куда уходят врачи? Подальше от вас, верьте слову. Умирая в нищете, от инфарктов, инсультов и онкологии, забытые всеми спасенными и исцеленными, они уходят в лучший мир, где не будет таких, как вы.

даже отключился, то будешь платить денежку за абонентскую линию.

Прошло много лет, и решил этот провайдер взыскать со своих бывших клиентов бабки, благо таких было много, срок прошел немаленький и общая набежавшая сумма была уже приличной. Правда, быстро выяснилось, что дело это незаконное, и ни на что они рассчитывать не имеют право. Но пока шел весь сыр-бор, успели они протащить через суды несколько сот дел. И пошли по этим несчастным людям приставы, долги, так сказать, взыскивать.

Открывает как-то Серега дверь, а на пороге три амбала, не качки, так, крупненькие мужички подзаплывшие жирком. И просят вернуть должок, а не-то угрожают забрать его имуществом. А приятель мой радушно их так встречает, мол заходите, берите что хотите.

А дело в том, что Серега переехал, вернее в этот самый момент переезжал и уже вывез свои вещи, а въезжавший как раз только все внес. А был этот новый хозяин омоновцем, и не простым, а из особого взвода состоящего сплошь из двухметровых перекаченных громил. Создали это подразделение специально отстаивать честь всего местного МВД на разных соревнованиях.

Помогать носить вещи, этот омоновец, естественно, попросил своих коллег, человек семь. Для тех холодильник не тяжесть, они бы и Камаз затащили, если бы в дверь влез. Управились они быстро и уселись в зале перекусить, автоматики к стенке поставили, провиант разложили.

Как раз в этот момент Серега и завел к ним приставов. Мол, эти люди пришли имущество конфисковывать. Дальше немая сцена. Только один омоновец, обращаясь к Сереге, сказал короткую фразу: "Дверь входную запри", после которой приставы подняли руки вверх. Дальше мой приятель ничего не видел, но как потом ему эти ребята рассказали, все обошлось вообще без всяких слов. Приставы сами, без всяких просьб съели все семь исполнительных судебных листов на троих, виновато улыбаясь и с поднятыми вверх руками. Все.

сказала, что, когда разойдутся покупатели, она мне что-то покажет. В нетерпении я ждал около получаса. Наконец народу стало поменьше, и тетя Вера с заговорщицким видом достала из-под прилавка маленькую коробочку и новый глянцевый журнал "Охота и охотничье хозяйство". – Вот – читай, – сказала она, открыв закладку. Читаю и обалдеваю. Оказывается, в Чехии охотники изобрели манок, имитирующий крик раненого зайца. Если в манок дунуть, то через 10 – 15 минут со всех сторон сбегутся лисы, и за вечер их можно настрелять 14 – 15 штук. Неужели у тети Веры в руках именно эта штукенция? – Держи, – говорит тетя Вера и протягивает мне манок. – Звонила тебе в больницу, но ты уже ушел. Оказывается, манков в магазин пришло три штуки. Два отошли отцам города, а вот один оставили мне. Вынимаю из коробочки заветный манок и, вопросительно глядя на тетю Веру, приставляю его к губам. "Пробуй", – разрешает она. – "Но не очень громко, потому что звук уж очень страшный". Как кричит раненный заяц, охотникам объяснять не надо, а не охотникам объясню. Чувствуя близкую смерть, косой кричит так, что у меня мурашки по коже бегут. Крик напоминает истошный вопль младенца, жуткий и одновременно неприятный, пробирающий до костей. Не понимаю, как из такого милого зверька извлекается такой жуткий звук. Ну так вот. Дунул в этот манок. Пронзительный визг испугал меня самого, но реакция посетителей была еще ужасней. Двое упали на пол, а у остальных волосы встали дыбом.

— Отлично! Беру, – говорю я тёте Вере и тороплюсь уйти из магазина: как-то неудобно получилось с испуганными посетителями. Прибежав домой, немедленно звоню председателю отдаленного степного колхоза, то ли дочь которого, то ли жену я когда-то спас не то от смерти, не то от беременности, и кричу: "Завтра выезжаю, готовь машину! Охота будет с новым западным суперприбором". Завтра наступает с большим трудом, после беспокойной ночи, проведенной с женой в разработке модели лисьей шубы до пола, заряжанием дополнительных патронов, перебиранием охотничьих шмоток. Манок попробовал дома с друзьями-охотниками – все в панике и в ужасе. Хорошая вещь! Бесконечная дорога, встреча, проба деревенской вкуснятины: борщ, вареники, сметана. Неизбежные расспросы: как работа? как родители? Отвечаю автоматически, с нетерпением жду вечера. Хозяин, Николай Иванович, не охотник. Поэтому предложил от чистого сердца сегодня поспать, а утром погулять с ружьецом вокруг деревни. Не обижаюсь. Но вот водитель с местным охотником уже стоят у ворот, не глуша "Урал", на котором меня надо везти. Снега выпало много, "УАЗ" не проедет. Местный охотник Санька, я с ним уже знаком, с восторгом смотрит на манок и говорит, что с таким можно на две шубы настрелять. До места далековато, километров восемь в поле. Там стога со всей степи свезли – зимой мышей и лис полно. На улице минус тридцать, январь. Одевают меня трое. Штаны из верблюжьей шерсти водолазные, сверху ватные, сверху белые маскировочные. Тулупа тоже два. Один так, а другой председательский задом наперед, для тепла. Валенки, шапка с завязанными ушами – короче, чучело огородное, но по-другому нельзя. Холодно, сидеть часа три. В кабине я не поместился, запихали в кузов. Ехали долго, куда-то в ночь, буксовали два раза. Когда остановились, и я выпал из кузова, иначе мой выход не назовешь, было около десяти часов вечера. Восхождение на стог заняло около двадцати минут. Сам я в такой одежде даже ходить не мог, а забраться на стог сена четырехметровой высоты и подавно. Повезло, что у стога нашлись вилы и грабли. Их обратную сторону упёрли мне в заднее место, меня удалось задвинуть наверх. Я раскопал себе в сене нору и очень уютно оборудовал место для стрельбы. Затем, махнув ребятам, сказал, чтобы раньше, чем часа через четыре, за мной не приезжали. "Урал" мощно фыркнул мотором, развернулся и уехал в темноту, оставив меня одного в жуткой январской ночи, в казахстанской степи. Страшновато одному-то. Минут десять сидел тихо, потом думаю: "Ну что ж, пора". Достаю манок, укладываю рядком патроны, чтобы были под рукой, картечь на всякий случай тоже поближе. Ну, пора! Набрав воздух в легкие, дую в манок, и рвущий душу крик разносится по дикой ледяной степи. Мамочка! Зачем я это сделал?! Сейчас какие-нибудь черти или лешие сбегутся. Кое-как пришел в себя, успокоился, ну, думаю, лисы-то сейчас точно сбегутся. Караулил, караулил и незаметно заснул. Тонкий слух охотника даже во сне не подводит, и на сей раз тоже не подвел. Слышу, поскрипывают шаги, рядом где-то. Сдвигаю предохранитель вперед, тихо поворачиваю голову, вижу: не лиса и не волк, а обычная лошадь с санями подъезжает к моему стогу. Из саней вылезает деревенский мужик в ушанке с вилами, хитро озирается по сторонам, удостоверяясь, что вокруг никого нет. Не торопясь, начинает почти из-под меня набивать сани сеном. Подними мужик голову хотя бы чуть, он уперся бы взглядом как раз в дуло моего ружья. Но зачем ему смотреть наверх стога, когда в середине сена полно. Сижу, еле сдерживая смех. Сказать ему, что воровать нехорошо, или пусть себе ворует? Им и так тяжело живется. Решение пришло исподволь. Тихо приставляю манок к губам и изо-всех сил дую, направив его прямо на мужика. Передать тяжело, но попробую. Лошадь, не поднимая от стога головы, подпрыгивает необычайно высоко на всех четырех ногах, грива и хвост у нее встают дыбом, и она, будучи в двух метрах над землей, начинает бежать. Бежит она по воздуху, как мне показалось, минуты две. Потом, согласно законам гравитации, всё-таки падает на землю и исчезает в степи, несясь каким-то нездоровым галопом, которым ей, видимо, до этого бегать не приходилось. Как от лошади оторвались сани, я так и не понял. Они даже не тронулись с места, так резко она все это проделала. Мужик на долю секунды позже лошади тоже подпрыгнул, как мне показалось, выше стога, при этом как-то конвульсивно взбрыкивая руками и ногами. Шапка при этом катапультировалась с его головы, видимо, из-за резко вставших дыбом волос. Кричал он в полете так, что я испугался за его здоровье. Мужик исчез из виду чуть медленнее лошади, даже не коснувшись земли. Через минуту все было кончено. Опять я остался один на один с ночью, степью, зимой, а также с санями с сеном. Приехавший за мной водитель минут десять ходил вокруг саней, почесывал затылок и, наконец, сказал: "Саней-то вроде и не было"? "Сначала не было, – подтвердил я, – а потом приехали". Утром в сельсовете на заседании правления колхоза актив внимательно слушал рассказ сторожа, о том как во время охраны им колхозного сена на него напал снежный человек, лошадь сожрал, а самого догнать не смог...